Дело марсианцев - Олег Никитин

Погода на следующий день заметно испортилась. С рассвета, а то и с ночи, небеса пребывали в тяжкой задумчивости – оросить ли им землю дождем или отогнать тучи далее, за Рифейские горы. Мир стал мрачен и угрюм, будто заранее приготовился впасть в долгую зимнюю спячку под снежным покрывалом.

Мельпомена так и подзуживала Тихона приняться за сочинение трагического стихотворения, однако поэт обуздал поэтические устремления и сразу после плотного и раннего завтрака облачился в подходящую одежду. Редингот после вчерашних злоключений пребывал в стирке, поэтому пришлось воспользоваться бешметом, а на ноги Тихон напялил кюлоты без карманов с откидным передом à la bavarios. Часы на широком плетеном шнурке уже не обязаны были закрывать застежку кюлотов, так что поэт прицепил их сбоку. Облачаясь, он завидовал графу д’Артуа, у которого находилось время, чтобы изобретать все новые места для пришивания брелоков и крошечных часиков, прежде скупая их по разным лавкам. Тут одни-то часы не знаешь, как лучше пристроить.

Но более всего графа Балиора, разумеется, гнела судьба Манефы. Сердце его буквально изнемогало от любви и жалости к прелестной деве, павшей жертвой непреодолимых сил. Сначала ее умыкнул корыстный ученый, чтобы заточить в каменном вертепе, а затем и горные тати нагрянули! Первого можно было кротко снести и даже отчасти понять, списав необдуманный поступок на любовное помешательство, а вот как противостоять вторым? При одной только мысли, что кошевники могут посягнуть на девственную чистоту Манефы, у Тихона в груди поднималась свирепая ярость, а длани стискивали то невидимое оружие, то шеи незримых врагов.

Еще вспоминалось ему, как Манефа предлагала себя на балконе, и в ответ вскипала невыносимая ревность – а ну как и тати сумеют в ее горячем сердце такой же страстный позыв породить? Представлять такое было нестерпимо.

К счастью, дополнительные мысли вносили в его настрой спасительное, хотя и мнимое успокоение. Он ясно видел, что кошевники были одеты совсем не так, как можно ожидать от лесных дикарей. И выражались они весьма гладко, без присущего подлому сословию косноязычия, а главарь так вообще со слабым французским прононсом. Следовательно, они прибыли из города и должны быть осведомлены о назначенной за Манефу колоссальной отлике, а значит, остерегутся трогать ее. И еще – кому захочется навлечь на себя гнев сильных мира вроде Дидимова? Уж на что невелик ростом заводчик, а как зыркнет огненными глазищами, как зашипит сквозь зубы, так аж мороз по коже.

Да и не станут они такие вирши деве читать, чтобы ее страсть распалить, куда им? Разве Тихоновы творения в списках раздобыли! Тут поэт опять скрипнул зубами и решил, что раздумывать о любимой заводчице – лишь седину на висках зарабатывать, и постарался сосредоточиться на ближних целях. Выходило плохо.

Впрочем, по большей части терзали его веские и разумные соображения, но поэта они утешали слабо. Он и спал-то вследствие любовной муки от силы несколько часов, лишь благодаря немалым усилиям доброй Марфы забывшись в растрепанной постели.

– Совсем же не отдохнувши, – принялась сокрушаться девушка, едва Тихон во время завтрака выказал намерение немедля выехать в город. – Доведете вы себя, барин, до полного сплину. Знаемое ли дело, редингот так испачкать на ловитве, а птицы-зверя никакого не добывши. А уж Барбоска-то как маялся, чисто места себе не находил.

– Вдругорядь с одним токмо кинжалом с места не тронусь, – заверил ее поэт, шлепнул в игривой печали по девичьей ягодице и отправился на конюшню.

Он уже стал привыкать к такому суматошному ритму, хотя в прежние времена наверняка не один час побродил бы по комнатам, собираясь с духом и мыслями, дабы покинуть усадьбу. Правда, нынче мышцы его практически все постанывали и долго отказывались толком трудиться. Шутка ли, почти таскать на себе товарища по катакомбам и затем на пару с ним гнездиться на одной кобыле.

Чиновники на почтовой заставе уже, кажется, готовы были отдать ему честь, настолько граф Балиор успел им примелькаться. По дороге к лекарю Тихон заехал к еврею-процентщику, у которого держал большую часть своего небогатого капитала, и забрал у него полтинник мелочью. Это важное дело, не терпящее суеты, отняло полчаса, и он опасался, что не застанет целителя дома.