Наследница солёной воды - Кэссиди Кларк

знаю, что это была ты! Отдай их!» — раздавались в комнате, пока Элиас протискивался сквозь накачанных адреналином солдат в различной боевой форме. Стены оружейной роты имели встроенные деревянные отсеки, похожие на бельевые шкафы, битком набитые личными вещами и доспехами. Смех и словесные перепалки сопровождались тревожной тишиной, каждый щелчок часов над дверью приближал их к отъезду.

Некоторые в последний раз находились в этой комнате.

Элиас провёл пальцами по чёткам, вознося молитву Мортем, чтобы он не оказался одним из таких людей.

В оружейной было душно и сыро, несмотря на холод снаружи, бодрящий запах свежевыпавшего снега заглушался нервным потом, а между друзьями передавались фляги прекрасного никсианского виски. Перед битвой всегда было напряжение, но на этот раз что-то ощущалось иначе, как будто у каждого была перенапряжённая мышца, которая которую не было возможности расслабить, и слишком острая боль, лишающая возможности дрожать. Некоторые вытаскивали религиозные символы и статуэтки, смеясь над нанесёнными ударами, сжимая свои символы в кулаках с побелевшими костяшками.

На этот раз «Элиас Благочестивый» был не единственным, кто выставлял напоказ свои суеверия, но это его не утешало. Он чувствовал кислый привкус страха в воздухе.

— Элиас!

Голос Сорен прорезал шум, её рыжие волосы сверкнули в лучах утреннего солнца, когда она помахала ему рукой. На ней оказалось меньше брони, чем он ожидал. Она надела тёплые штаны цвета крови и белый верх без рукавов, обнажив мускулистые веснушчатые руки. На её левом плече виднелся старый глубокий шрам от ножа, который едва не задел её шею; другое было сплошное месиво, кожа покоробилась от огня, который сжег дом её детства. Её волосы были собраны в небрежный пучок, пряди свободно ниспадали на плечи, а глаза блестели, как будто этим утром она уже побывала в драке и рвалась в другую.

Грудь Элиаса свело, и одновременно в ней вспыхнул жар, что-то в нём расслабилось при виде её. Он не часто полагался на людей в поисках умиротворения, но почему-то с Сорен всё стало немного логичнее. Как будто она привела всё в фокус.

— Ты опоздал, — отругала она, когда он сел на скамейку напротив и повернулся к ней лицом. — Ты заблудился?

— Не все просыпаются утром перед битвой с таким воодушевлением, как ребёнок во время Зимней Ярмарки, — он замолчал, скользнув взглядом по её ногам. — Ты снова в моих носках.

— Упс, — невозмутимо ответила она. — Сегодня утром было так темно.

Он опустил руку и потянул за кончик носка, наполовину стянув его с её ноги.

— Возьми свои, ладно? У моей матери закончилась шерсть.

— Мои не такие тёплые, и ты знаешь, что твоя мама не против, отпусти!

Она нерешительно пнула его пальцы, её внимание скользнуло в конец комнаты. Она понизила голос до шепота:

— Не смотри сейчас, но на тебя смотрят.

Элиас послушно опустил взгляд на свои ботинки, натянув их и зашнуровав.

— Лили?

— Нет, она перешла к Криссу.

— И чьи это глаза?

— Ну, это больше похоже на глаз, если не считать стеклянного.

Элиас тихо застонал.

— Только не это.

— Я просто говорю, что ты мог бы добиться кое-чего и похуже, чем Ракель. Она умная, забавная и красивая, кроме того…

— Она? Я не заметил.

Он заметил. Не заметить Ракель Ангелов было просто невозможно.

— Она всё ещё смотрит?

— Я не уверена, что она хотя бы моргает.

Сорен вытянула шею, и он пнул её ботинком, жар прилил к затылку.

— Ты ведёшь себя очевидно.

— Нет, она очевидна. Быстро сними рубашку.

Он это не сделал.

— Я больше не буду с тобой разговаривать. Можешь ухаживать за ней, если считаешь, что она такая удивительная.

Сорен тяжело вздохнула и снова наклонилась, чтобы зашнуровать свои ботинки.

— К сожалению, много лет назад я пообещала Джире, что не буду ухаживать ни за кем из её братьев и сестёр, и теперь, когда она мертва, я должна придерживаться обещания. Если ты нарушишь обещание, данное другу, ты просто придурок. Если ты нарушишь обещание, данное мёртвому другу, ты мудак.

— Сорен.

— Элиас. Ты не будешь вечно молодым и чуть менее уродливым. Она умная, она красивая. Что ещё ты ищешь?

Элиас поднял глаза и стал изучать Сорен, пока она не отвлеклась: скопление веснушек на ложбинке на её шее, кривой нос из-за того, что его не раз ломали, то, как она рассеянно возилась с краем штанины, прежде чем заправила его в ботинок.

— Сейчас я ничего не ищу, — сказал он. — В любом случае, все знают, что я — это ненадолго. Никто не хочет делить постель с умирающим.

— Некоторые могут и хотеть. И ты это знаешь. Выходят замуж за старых или больных, чтобы они могли унаследовать поместье. Во всяком случае, это делает обстоятельства захватывающими. Каждая совместная ночь может стать для тебя последней.

Элиас нахмурился.

— Ох, ну спасибо. Я чувствую себя намного лучше.

Она потёрла его ботинок своим, резко став серьёзной.

— Я просто шучу. Кроме того, тебе не нужно об этом беспокоиться, потому что ты не умрёшь. Я же сказала, что помогу тебе.

— Верно. И напомни мне, как всё произошло с Энной?

— Кто-то меня звал?

Сухой, весёлый голос его королевы заставил Элиаса вскочить на ноги, а его щёки залил румянец. Как она умудрялась всегда появляться именно тогда, когда кто-то говорил о ней, он не знал. Он быстро поклонился.

— Ваше Величество.

— О, не делай этого. Ты смущаешь нас обоих, — королева Равенна нетерпеливо отмахнулась от него и села рядом с Сорен.

Она была принцессой-воином, прежде чем стала мирной королевой, и это всё ещё было заметно в её осанке: в том, как её плечи откинулись назад при звуке точившихся мечей, и в том, как её рука блуждала по бедру, как будто она искала собственное оружие. Она была более чем способна возглавить дипломатический саммит или армию в своём лавандовом шёлковом платье и переливчатых туфлях. Её чёрная кожа сверкала, мерцающая серебристая пыль струилась по её скулам, как следы, оставленные падающими звёздами, и её вьющиеся чёрные волосы качались, когда она наклонялась ближе к Сорен, облизывая большой палец и вытирая пятно на щеке Сорен.

— Постой, милая, у тебя тут немного сиропа.

Сорен протестующе застонала, отдергивая руку, а по оружейной прокатились хихиканье и улюлюканье о маминой дочке.

— Мама, пожалуйста. Я не ребёнок.

— Спорно, — сказал Элиас, зарабатывая себе ещё один пинок по голени.

— И всё же ты ешь, как дитя, — Энна игриво нахмурилась, но линия её челюсти говорила о беспокойстве. — Не думаю, что тебе следует идти.

— Всегда думаешь, что я не должна идти.

— Ну, особенно