Никого не жаль - Марина Крамер

– Захар, а ты слышал о такой писательнице – Ромашкиной? – спросила Настя, когда они уже пили чай с печеньем.

Рука мужа дрогнула, и кусок печенья упал прямо в чашку. Захар оттолкнул ее от себя и пробормотал:

– Вот же черт…

– Ничего, я сейчас тебе новый налью. Так слышал?

– Кажется, нет, – но его голос сделался деревянным. – А что?

– Ничего, – наливая чай в чистую чашку, пожала плечами Настя. – Просто ее мертвой нашли. Я подумала, что раз об этом пишут, то она известная, а ты много читаешь. Хотя… вряд ли тебя интересует литература такого рода.

– Тебя, кажется, тоже никогда не интересовала.

– Не интересовала.

– Тогда зачем ты купила какую-то бульварную газету?

Настя поставила перед ним чашку с чаем и снова пожала плечами и сказала, садясь на свое место:

– Не знаю. Говорят, люди любят читать про несчастья, случающиеся с кем-то известным.

– Настя, я тебя умоляю… – скривился муж. – Ну, ты-то зачем цитируешь глупости, которые транслируют эти так называемые популярные психологи? Ты ведь умная женщина – разве тебе может быть интересна подобная чушь?

– Меня фотография привлекла, – вдруг призналась Настя. – Тебе не показалось, что женщина на снимке чем-то на Стаську Казакову похожа?

– Что? – удивился Захар как-то натянуто. – На Стаську? Вообще ничего общего.

– Да ты же толком и снимка не видел.

– И не надо мне. Я помню, как выглядела Стаська до пластической операции – ничего даже близко.

– Тогда почему ты так разнервничался? – уличила Настя.

– Не знаю, как кого, но меня новости о смертях молодых женщин скорее пугают и расстраивают, чем интересуют. И вообще – давай тему сменим, ну, зачем на ночь о трупах-то?

– Как ты думаешь, где сейчас Стаська? – вдруг спросила Настя.

– Понятия не имею, – поспешно отозвался Захар.

– Точно?

– Да что ты, в конце концов, вцепилась в меня?! – заорал он и выскочил из-за стола. – Устал как собака, а тут ты со своими вопросами – кто, да что, да зачем! Ты думаешь, у меня дел других нет, как о Казаковой думать круглосуточно? Это у тебя свободного времени вагон, вот ты и маешься дурью! Делом бы каким-то занялась, все больше пользы… – И вдруг он осекся, увидев, как задрожала нижняя губа жены, а глаза наполнились слезами. Сейчас начнет плакать, как клоун в цирке – с брызгами из-под ресниц, будто слезы специально накачивают при помощи резиновой груши. – Настя, Настенька… – Захар опустился на корточки рядом со стулом и обхватил жену за талию. – Ну, прости, милая, я совсем сегодня дурной и уставший… ну конечно же, ты занята по дому, если бы не ты, у меня бы даже ужина не было – когда мне его готовить, я домой затемно являюсь… ты – мой тыл, моя опора, Настюша… мне никак без тебя, совсем никак… прости-прости-прости…

Настя беззвучно тряслась в рыданиях, мысленно вернувшись в кошмар трехгодичной давности, когда она чувствовала себя абсолютно никому не нужной, бесполезной и никчемной.

Она – просто домохозяйка, человек даже без профессии уже, хотя прежде была и заместителем главного редактора крупного журнала, и руководителем пресс-службы мэрии, и имиджмейкером у одного олигарха, и вращалась какое-то время в кругу людей с большими деньгами и возможностями. Но потом случился кризис, и Настя стала никому не нужна – уже не журналист, уже не имиджмейкер – кто в них теперь нуждается? Она стала приложением к супругу, обслугой, выполняющей его прихоти, домработницей, на которую так удобно срываться после тяжелого дня. Нет, она никак не хотела возвращаться туда, в тот кошмар, который казался бесконечным. Она с таким трудом смогла встряхнуться, объяснить себе, что нужна Захару, – и вот он снова бьет ее по рукам, напомнив, что она без него никто.

Вот Стаську он всегда уважал – целеустремленная, умная, хваткая, состоялась в профессии, обрела имя. А Настя… ну, что Настя? Это когда-то она была лучшей на курсе, даже лучше той же Стаськи, с которой училась, первая получила работу, да еще сразу престижную – но и первая ее потеряла по собственной глупости, польстившись на предложение создать образ, стиль и вообще имидж одному богатому человеку. Ее поманили деньгами, показали, как можно жить – а потом просто выбросили за ненадобностью. Как вещь. Как вещь, коих можно за деньги купить несть числа, потому и выбросить не жалко, если больше не нужна.

«Похоже, мне снова пора к психоаналитику», – подумала Настя, мечтая только о том, чтобы Захар сейчас встал и вышел из кухни – куда угодно, хоть в спальню, хоть вообще на улицу, но только чтобы ушел.

Хотелось одиночества – пусть всего на час, но чтобы никаких раздражающих звуков вроде щелчков клавишей ноутбука, никаких запахов табака… Но Захару не объяснишь эту свою странную потребность, он просто не поймет, как это – хотеть одиночества, когда весь день и так сидишь в квартире одна.

– Тебе над книгой поработать не надо? – процедила она сквозь зубы, надеясь, что Захар обидится и уйдет.

– Да какая книга, что ты… – отмахнулся он. – Так устал – даже ноутбук лень открывать. Пойду лучше почитаю что-нибудь.

Захар тяжело выбрался из-за стола, постоял пару минут у окна, рассеянным взглядом обводя двор, и ушел в спальню.

«Иди-иди, – мысленно огрызнулась Настя, провожая мужа взглядом. – Никогда не придет в голову хотя бы предложить посуду убрать, просто предложить! Привык, что я тут в роли подтиралки. Ой, нет, нельзя так думать, – оборвала она себя. – Иначе я снова себя растравлю, и начнется это постоянное раздражение, недовольство и скандалы».

Она убрала со стола, загрузила посудомоечную машину и уже собралась идти в ванную, чтобы включить стиралку, но взгляд ее упал на корзинку, где остались кусочки белого батона.

«Зачерствеет», – подумала Настя и понесла корзинку к хлебнице на подоконнике. И, уже сидя на краю ванны и отмеряя порошок для стиральной машины, она вдруг поняла, что на подоконнике не было «Криминального времени», которое – она четко это помнила – лежало там до того, как Захар отправился в спальню.

Больше всего на свете Лавров боялся разговоров. Длинных, выматывающих душу разговоров ни о чем, ведущихся с единственной целью – «забить эфир», не дать тишине повиснуть в помещении.

После рабочего дня именно разговоры выматывали сильнее всего, раздражали, выводили из себя. Он предпочитал залечь в кровать с книжкой или включить какой-нибудь шведский сериал, заткнув уши наушниками. Сегодня же говорить особенно не хотелось. Тимофей так и не позвонил, а Захар, закрутившись, даже забыл об этом, но