Там, где цветут розы - Лера Виннер

Мы и правда лишь раз смеялись вместе. В начале лета, когда приехали сюда. Княжна Тайра и княжич Тимион нашли котёнка, почему-то одного.

«Я думаю, он осиротел, папа», – сказала княжна так серьёзно, что у меня сжалось сердце.

Её десять весен и двенадцать – её брата…

Они уже понимали достаточно, чтобы котёнок немедленно был взят в дом.

Глядя на то, как бережно Исмаэль несёт его, я подумала, что князь не может быть плохим человеком.

До самого вечера сытый котёнок спал, а после принялся бегать по гостиной, играть и прыгать, переворачиваясь в воздухе через себя. Наблюдая за ним, мы смеялись всё вместе: я, князь и его дети.

Они так хорошо меня приняли…

И котенок, уже слегка подросший, хоть и не был таким завораживающе пушистым и большим, как виденный мною сегодня кот, стал если не душой давно пустовавшего дома, но точно добрым знаком.

– Ездила к ведьме. Ты знаешь, что в деревне неподалеку живут женщина, чьи слова всегда сбываются?

– Я слышал об этом. Говорят, она ужасная старуха. Как ты не побоялась?

– Она молода и прекрасна. Когда встретишься с ней, ты сам увидишь. Правда, говорить об этом не следует, потому что там никто не поверит.

– Неужели, ворожба на местных? Я слушал, что колдуньи творят её, чтобы люди не видели их лица.

– Она сказала, что у каждого своя правда. Каждый видит то, что хочет и может увидеть.

– А что еще она сказала тебе?

Он склоняется ближе, то ли пытаясь разглядеть что-то в моих глазах, то ли просто наслаждаясь моментом пьянящей близости.

Чудится, что мы оба вот-вот воспарим. Что стоит только захотеть и позволить себе, и надобность в словах отпадет вовсе – мы прекрасно поймем друг друга без них.

Такой стойкий и благородный князь все еще не смеет – боится поверить, боится спугнуть – и самое страшное я делаю за него.

Не пристало женщине, даже законной жене, предлагать самой, и все же подаюсь вперед, осторожно касаюсь его губ своими губами.

Кажется, что прыгнула в ледяную воду с обрыва – и жар, и холод ,и колени подгибаются от того, как близко мы друг к другу.

Пальцы Исмаэля сжимаются на моем плече крепче.

Он замирает, задерживает дыхание.

Ждет, что я убегу?

Хочет оттолкнуть?

Или, напротив, с трудом сдерживается от того, чтобы отпустить себя на волю?

– Верена…

Единожды попробовав обратиться ко мне на «ты» через неделю после свадьбы, он вернулся к привычному «вы» так стремительно и просто – понял, простил, не настоял.

Вот так просто, по имени, он тоже назвал меня впервые, и я вдруг поняла, что улыбаюсь – все еще смущенно, и губы дрожат, но искренне, легко, счастливо.

– Не имеет значения, что именно.

Ему уже и не нужен ответ.

В этой ли глухой и дождливой колдовской ночи дело, или в чем-то еще…

Просто чувствую, знаю: ему уже не нужны никакие ответы.

Нужен легкий травяной запах с моих волос. подтверждение собственного права погладить мою кожу кончиками пальцев – пока еще осторожно, давая шанс отступить.

Вторая его рука, до сих пор безвольно опущенная, ложится мне на спину, поднимается выше, и, ощущая это тепло через тонкое кружево, я почти задыхаюсь. Немного запрокидываю голову, чтобы продолжать смотреть ему в лицо.

Молчит.

Сказать снова нечего, да и незачем, когда кажется, что даже сердца бьются в такт.

Его первый… Нет, уже второй, если считать то первое прикосновение к моему плечу вечной… Не важно.

Этот поцелуй, теплый и легкий, приходится не в щеку, но чуть выше, под самым ухом.

Еще один – в подбородок.

За этим мягким и бережным теплом таится то самое пламя – танцует, извивается, разгорается ярче, предчувствуя, что его вот вот отпустят на свободу.

Испепелит или подарит жизнь?

Не хочу больше думать, не желаю сомневаться.

Не потому что она пообещала, а потому что рассказала мне, помогла облечь в слова чувства, которые меня пугали.

Вместо этого обвиваю шею своего – теперь точно своего! – князя, прижимаюсь к нему так крепко, как ни к кому не прижималась прежде, и с губ все же срывается короткий изумленный стон, когда его руки сжимаются на моей талии крепче.

4.

Пламя не солгало. И в этом тоже она оказалась права.

Чистое, яркое, доброе, согревшее нас обоих, но не обжигающее, оно поселилось в его руках, волной горячей дрожи прокатилось по моему телу.

Исмаэль был так нежен, что мне хотелось плакать.

Первым делом он не сорвал с меня платье, но сбросил прямо на пол свой халат, позволил мне увидеть себя почти обнаженным. Рассмотреть очертания тела под рубашкой и вспыхнуть от неминуемого стыда.

Вот только коснуться его почему-то оказалось нестрашно.

Первое удивление схлынуло, и вдруг так просто стало – положить ладонь на его живот, осторожно провести выше.

Он был совсем другим наощупь.

Мужское тело отличалось от женского не только внешне, и, не имея возможности, да и не стремясь касаться кого бы то ни было до него, князя я трогала с любопытством ученого, гладила осторожно, как пришедшего в руки зверя, но уже без страха. Как если бы он вслух дал мне на это позволение.

Матушка говорила, что все в браке должно быть чинно и правильно. Что отданная мужчине женщина обязана стать усладой для его глаз и надежной соратницей. Что, впервые оставшись перед своим мужем обнаженной, я не должна бояться, потому что он имеет право и должен владеть мной.

Заливаясь краской и злясь на эту немыслимую откровенность, я просила ее прекратить, потому что не хотела даже думать о том, что мне придется отдаться кому-то в обмен на спасение семьи от позора.

Теперь же, пользуясь тем, что в наш с князем брак с самого начала сложился не так, как было положено по канонам, я осмелилась раздеть его первой. Медленно стянуть рубашку и бросить ее на пол к халату. Замереть, а потом провести кончиками пальцев по вязи из рубцов и шрамов на правом предплечье.

Страшная скорбная печать, оставленная тем пожаром.

Слуги вынесли из огня его детей, а он вытаскивал старого истопника, у которого не хватило бы сил выбежать из дома самостоятельно. Девочку-кухарку, испугавшуюся так сильно, что не могла двинуться с места. Именно она рассказала мне. О том, как отчаянно он боролся. О том, как он даже