Лже-няня для вдовца - Кира Блейк

Ответ пришёл через минуту.

«Мы рисуем. Всё хорошо))) Лизе нравится)»

Смайлик. Она поставила смайлик. Мои няни никогда не ставили смайликов в рабочей переписке. Они писали сухо: «Всё в порядке», «Ребёнок поел», «Идём на прогулку».

Я смотрел на эти скобки и дурацкие буквы «)))» и чувствовал что-то странное. Тепло, что ли.

В семь я сорвался с работы. Сказал, что важная встреча отменилась, и уехал домой. Сам не понимал, зачем. Проверить? Убедиться, что она не украла ложки? Или просто хотел ещё раз увидеть, как моя дочь не плачет?

Я зашёл тихо. В доме горел свет, из гостиной доносился Лизкин смех. Я остановился в коридоре и просто слушал. Она смеялась. Моя дочь смеялась. Я забыл, как звучит её смех.

Они сидели на полу. Катя в смешных носках с оленями (дешёвая синтетика, наверное, сто рублей в переходе), Лиза в своей пижаме. Вокруг них валялись листы бумаги, карандаши, фломастеры. И весь пол был в рисунках.

— А это кто? — спрашивала Лиза, тыча пальцем в какую-то кляксу.

— Это, — Катя заговорщически понизила голос, — единорог-невидимка. Он есть, но его не видно. Видишь только его следы?

— Следы? Где?

— А вот же! — Катя ткнула в кляксы. — Это его копыта. Он проскакал тут, когда мы не смотрели.

Лиза захихикала. Захихикала!

Я кашлянул.

Катя вздрогнула и обернулась. В её глазах снова мелькнул тот самый страх, который я видел утром. Она испугалась меня. Интересно, почему? Я что, такой страшный?

— Мы не слышали, как вы вошли, — сказала она, поднимаясь. — Лиза, папа пришёл.

Лиза посмотрела на меня. В её взгляде не было той настороженности, с которой она обычно встречала меня вечером. Она была... спокойна.

— Пап, смотри, мы нарисовали семью единорогов! — она ткнула в мятый лист, где красовались три смешные лошадки с рогами.

Я присел на корточки. На рисунке была большая лошадь (папа-единорог?), маленькая (Лиза?) и ещё одна, с длинными волосами и в юбке.

— А это кто? — спросил я про третью.

— Это Катя! — радостно объявила Лиза. — Она теперь тоже будет с нами жить?

Я замер. Катя за спиной издала какой-то сдавленный звук.

— Лиза, Катя... она пришла просто помочь, — начал я осторожно. — У неё своя жизнь.

— Но она же няня! — нахмурилась дочь. — Тётя Инна жила с нами.

— Тётя Инна жила в отдельной комнате, потому что она была... — я запнулся, подбирая слово.

— Потому что так удобнее, — быстро вставила Катя. — Но я пока просто прихожу днём, когда папа на работе. А вечером я ухожу к себе домой. У меня там кошка, — добавила она, глядя на Лизу.

— Кошка? — глаза дочери загорелись. — А можно я приду к тебе в гости к кошке?

Я перевёл взгляд на Катю. Она растерялась.

— Ну... кошка... она не очень любит чужих, — пробормотала она. — Но я принесу её фото. Договорились?

Лиза кивнула. Её, кажется, устроил такой ответ.

Я поднялся и посмотрел на Катю. Она отвела глаза и начала собирать карандаши.

— Мне пора, — сказала она тихо. — Лиза, я завтра приду, хорошо? Дорисуем единорогов.

— Хорошо, — Лиза подбежала к ней и обняла за ноги. Обняла! Моя дочь, которая никого не обнимает, обнимала эту странную девчонку в носках с оленями.

Я проводил Катю до двери.

— Завтра в девять? — уточнил я.

— Да, — она кивнула, натягивая свои дешёвые кеды. — Я приду.

Она уже выходила, когда я остановил её:

— Катя.

Она обернулась.

— Спасибо.

Она улыбнулась. Просто улыбнулась, и в прихожей, кажется, стало светлее.

— До завтра, Роман.

Дверь закрылась. Я стоял и смотрел на неё. Роман. Она назвала меня по имени. Не Роман Андреевич, не «хозяин», не «господин Шереметьев». Просто Роман.

В груди шевельнулось что-то тёплое. И опасное.

Я выкинул это чувство в мусорку, запер дверь и пошёл укладывать Лизу спать.

Глава 3

Роман

Прошла неделя.

Неделя, за которую моя идеально выстроенная жизнь дала первую трещину.

Катя приходила каждый день к девяти. Уходила в семь, когда я возвращался. Иногда я приезжал раньше. Сначала просто хотел контролировать. Потом поймал себя на том, что ищу предлоги, чтобы вернуться домой пораньше.

Я перестал задерживаться в офисе до ночи. Помощница смотрела на меня круглыми глазами, когда я в четверг в шесть вечера сказал, что «по делам» и уехал. Какие дела? Домой. Смотреть, как Катя рисует с Лизой.

А они рисовали каждый день. Весь дом теперь был в рисунках. На холодильнике, на стенах в Лизкиной комнате, даже в моём кабинете появился один — Лиза принесла и гордо прилепила на мой стол. Единорог в галстуке. Сказала, что это я.

Я смотрел на этого дурацкого единорога и не мог перестать улыбаться. Улыбаться! Я, который не улыбался два года, ловил себя на дурацкой лыбе перед каким-то детским рисунком.

Сегодня я приехал в четыре. Просто не выдержал. День был паршивый, контракт висел на волоске, партнёры пытались кинуть, а я сидел в кабинете и думал не о стратегии переговоров, а о том, что Катя обещала печь с Лизой печенье.

Я зашёл в дом тихо. В гостиной горел свет, играла тихая музыка — какая-то старая джазовая пластинка, которые я любил когда-то, очень давно, ещё при... при ней. Я забыл, что умеет играть музыка.

На кухне было жарко. Катя стояла у плиты, вся в муке, с растрёпанными волосами, и переворачивала печенье. Лиза сидела на стульчике рядом и сосредоточенно посыпала готовое печенье цветной присыпкой.

— А теперь много-много! — командовала Лиза.

— Если много-много, будет невкусно, — возразила Катя. — Надо в меру. Как тебя учил папа? Всё хорошо в меру.

— Папа меня учил, что кашу надо есть, — фыркнула Лиза. — А про меру ты сама придумала.

— Я не придумала, я знаю, — засмеялась Катя. — Я вообще много чего знаю. Например, я знаю, что если съесть слишком много присыпки, то вырастут уши как у Чебурашки.

— Не вырастут! — захохотала Лиза.

— Вырастут-вырастут, — Катя подмигнула ей и отправила в рот печенье.

Я засмотрелся. На её руки в муке, на то, как она улыбается, на её глаза, которые в свете кухонных ламп казались золотистыми. Она была красивая. Не той стерильной красотой, к которой я привык среди моделей и светских львиц. А по-настоящему. Живой. Настоящей.

— Ой! — Лиза заметила меня первой. — Папа пришёл! Смотри, мы печенье сделали!

Я шагнул в кухню. Катя обернулась, и наши взгляды встретились. Она смутилась, отвернулась, убрала прядь волос за ухо. На её щеке остался след муки.

— Вы рано сегодня, — сказала она тихо.

— Дела закончились, — соврал я. — Вкусно пахнет.

— Угощайтесь, —