Грешник - Матильда Мартел

— Ты сегодня была просто находкой, — говорит он достаточно тихим голосом, чтобы слышала только я. — Я не знаю, как мы справлялись с этими мероприятиями до того, как ты начала работать волонтером.

— Я уверена, ты прекрасно справлялся, — отвечаю я, но от его слов в моей груди расцветает удовлетворение.

Миссис Абернати, вдова лет семидесяти с ясными глазами и более острым язычком, наклоняется к нам через стол. — Боже мой, отец, я не видела, чтобы ты так улыбался со времен Пасхальной мессы. — Она подмигивает мне. — Эта юная леди творит чудеса с нашим серьезным священником.

Я смеюсь, нервный звук, который кажется слишком высоким в моем горле. — Миссис Абернати, вам мерещится.

— О, может, я и старая, но мои глаза работают просто отлично. — Она постукивает себя по носу. — Отец, эта юная леди заставит тебя забыть свои клятвы, если ты не будешь осторожен.

На кухне воцаряется тишина. Кто-то кашляет.

Смех отца Моретти снимает напряжение — глубокий, теплый звук, который, кажется, исходит из глубины его груди. — Я думаю, мои клятвы в безопасности, миссис Абернати, но я ценю твою заботу о моей бессмертной душе.

Все смеются, и момент превращается в очередную шутку на счет священника. Но под столом у меня дрожат руки. И когда я смотрю на отца Моретти, улыбка не достигает его глаз.

Мы возвращаемся к работе, но что-то сдвинулось. Теперь каждое мимолетное столкновение, каждое случайное касание рук, когда мы оба тянулись к одной коробке, обрело вес после слов миссис Абернати. То, что было невысказано, теперь повисло в воздухе между нами, признанное даже в своем отрицании.

— Ты можешь помочь мне со складом? — спрашивает он ближе к вечеру, когда большинство волонтеров расходятся и последние получатели выходят со своими коробками с едой.

Я следую за ним по узкому коридору в ту же комнату, где несколько дней назад мы работали вместе в промокшей под дождем темноте. Теперь, в резком свете флуоресцентных ламп, это кажется одновременно и более интимным, и более незащищенным.

— Нам нужно провести инвентаризацию того, что осталось, — говорит он, избегая встречаться со мной взглядом. — Для поездки в следующем месяце.

— Конечно.

Мы считаем банки и коробки в тишине, моя ручка царапает по бумаге, пока я записываю цифры. Пространство между нами кажется напряженным, опасным.

— Насчет того, что сказала миссис Абернати... — начинает он.

— Она просто одинокая пожилая женщина, которая смотрит слишком много мыльных опер, — перебиваю я, стараясь придать своему голосу легкость. — Никто не воспринимал ее всерьез.

Он кивает, но его глаза — эти пронзительные голубые глаза, которые, кажется, видят меня насквозь — говорят совсем о другом. — И все же я бы не хотел, чтобы ты чувствовала себя неловко.

— Все в порядке, — лгу я.

— Хорошо. — Он возвращается к пересчету коробок с макаронами, его плечи под футболкой напряжены. — Потому что ваша помощь здесь бесценна. Я имею в виду, для прихода.

— Я рада помочь. — Я колеблюсь, затем добавляю: — Церковь кажется мне... чем-то вроде дома.

Что-то в выражении его лица смягчается. — Я понимаю это чувство.

Мы заканчиваем инвентаризацию в тишине, но теперь это тишина другого рода — скорее созерцательная, чем напряженная. Когда мы выходим из кладовки, солнце начинает садиться, отбрасывая длинные тени на пустой приходской зал.

— Мне пора, — говорю я, беря сумочку. — Папа ждет меня к ужину.

Отец Моретти кивает. — Конечно. Пожалуйста, передайте от меня привет вашим родителям.

Я почти смеюсь при мысли о том, чтобы передать благословение священника моему отцу, на руках которого больше крови, чем святой воды. Вместо этого я киваю и поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Катерина, — зовет он меня вслед, и его голос эхом отдается в пустом зале.

Я оборачиваюсь.

— Спасибо тебе, — просто говорит он. — За все, что было сегодня.

В его словах есть многослойность, смысл, который я одновременно стремлюсь понять и боюсь признать. Я слегка улыбаюсь и выскальзываю в сгущающиеся сумерки, чувствуя на себе его взгляд еще долго после того, как за мной закрываются двери церкви.

* * *

В тишине машины я прижимаюсь лбом к рулю и шепчу молитву — не о силе, руководстве или прощении, а о понимании того, что растет между нами, этой опасной, невозможной связи, которая больше похожа на судьбу, чем на грех.

Дорога домой размывается в уличных фонарях и тенях. Я едва замечаю знакомые повороты улиц Бруклина, мой разум все еще заперт в той кладовке с ним — то, как его голос становится глубже, когда он произносит мое имя, как лампы дневного света выхватывают серебристые пряди в его темных волосах.

Впереди маячит папин особняк, окна которого светятся янтарным на фоне сумерек. Я паркуюсь на другой стороне улицы, чтобы взять себя в руки перед встречей с семьей. Семья Бенетти требует выступлений от всех, и сегодня мне нужно быть особенно убедительной.

Аромат чеснока и помидоров окутывает меня, когда я переступаю порог. Из столовой доносятся голоса — властный баритон папы, более мягкие ответы мамы, случайный смех одного из моих братьев. Я вешаю пальто в прихожей, приглаживаю волосы и щиплю себя за щеки, чтобы придать им румянец.

— Вот и она, — объявляет мой отец, когда я вхожу в столовую. — Наша маленькая святая, кормящая голодных.

Папа сидит во главе стола с бокалом красного вина в руке, на его золотых кольцах отражается свет хрустальной люстры. В шестьдесят два года он по-прежнему командует каждой комнатой, в которую входит, его волосы с проседью зачесаны назад, сшитая на заказ рубашка расстегнута у горла, обнажая золотое распятие на фоне серебристых волос на груди.

— Прости, я опоздала, папа. — Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его в щеку, вдыхая знакомый аромат дорогого одеколона и сигарного дыма. — Доставка еды заняла больше времени, чем ожидалось.

— Отец Моретти слишком много с тобой работает, — говорит мама, передавая мне тарелку с макаронами. — У молодой женщины должны быть свободны субботние вечера.

Жар пробегает по моей шее при упоминании его имени. — Это ради благого дела, мама.

— Добрые дела не согревают ночью, — добавляет Марко с ухмылкой. В свои тридцать пять он правая рука отца во всех его делах — как законных, так и тех, о которых никто не говорит.

— Марко, — ругается мама, осеняя себя крестным знамением. — Только не за обеденным столом.

Я накладываю макароны в тарелку, благодарная за то, что отвлеклась. Тяжесть руки отца