Истинная игрушка для Альф - Tommy Glub

А потом становится легче. Нет, я все еще не могу пошевелить своим телом, но…

Мне тепло.

Мне тепло, и это так невозможно хорошо после стерильного холода, что внутри все сжимается. Я чувствую, как тепло ложится на кожу, как прогревает скулы, как скользит по шее к ключицам. Каждый миллиметр кожи нагревается. И ни одним миллиметром я не управляю…

Птицы.

Птицы поют. Заливисто, многоголосо, с трелями и переливами, и мелодия… странная, незнакомая, не воробьи и не синицы, это другие птицы, но такое живое, такое прекрасное пение, что я несколько секунд просто слушаю и наслаждаюсь.

Я чувствую, что сейчас заплачу, но даже этого не происходит. Глаза не подчиняются, тело не дает мне даже этого — даже поплакать…

Ветерок касается моей кожи — щеки, шеи, ключиц — легкий, ласковый и теплый. Он пахнет иначе. Чем-то чистым, высоким, цветочным и чуть пряным, как если бы жасмин и корицу смешали вместе. И я ощущаю этот запах так ярко, так детально, как никогда раньше, словно обоняние выкрутили на максимум.

Мои глаза открываются.

Конечно, не я их открываю. Они открываются сами как по команде, которую отдал кто-то другой.

И я вижу.

Потолок. Высокий, сводчатый, покрытый переплетением ветвей. Они оплетают свод, как виноградная лоза, и между ними мерцают крохотные огоньки — то ли светильники, то ли что-то живое. Красиво. Так красиво, что на секунду я забываю обо всем — о страхе, о плене, о том, что это тело мне не принадлежит.

Спальня.

Я в какой-то спальне. И в чей же я кровати⁈

Я буду очень рада, если вы поддержите мою новинку своими звездочками, пишите в комментарии свои впечатления))

Проверьте, что книга у вас в библиотеке, чтобы не пропустить новые главы! Ваша реакция только радует моего фантастического Муза))

4 глава

Я в какой-то спальне. И в чей же я кровати⁈

Огромной, светлой, утопающей в мягких тканях и теплых оттенках. Широкая кровать подо мной — не кушетка, не медицинская поверхность, а именно кровать, застеленная чем-то невесомым, шелковистым, красивого цвета топленого молока. Я чувствую эту мягкую, прохладную ткань всей спиной. Чувствую, как она собирается складками под поясницей, чувствую подушку под затылком — упругую, чуть прогретую теплом моей головы.

Стены — высокие, плавные, светлые, почти кремовые, и по ним виднеются тонкие золотые прожилки. Окно — огромное, от пола до потолка, и за ним… За ним небо. Нежно-сиреневое, с проблесками розового и оранжевых цветов. И в этом небе — два солнца.

Два солнца.

Я чувствую, как сердце подскакивает — бьется у самого горла, и пульс отдается в висках, в кончиках пальцев, которые я ощущаю, но не могу пошевелить.

Это не Земля. Тут два солнца. Сиреневое небо…

Я пытаюсь поднять руку. Пытаюсь — из последних сил, со всей яростью, со всем отчаянием, которые умещаются в моем запертом сознании. Поднять руку и посмотреть на свои пальцы. Убедиться, что они мои. Что кожа — моя. Что я — это я.

Я чувствую руку. Чувствую тяжесть кисти, чувствую, как одеяло касается костяшек, чувствую легкое натяжение сухожилий. Все на месте. Все живое.

Но рука лежит. Как чугунная. Как пришитая к кровати.

Не двигается.

И… Голоса.

Два женских голоса звучат откуда-то справа. Они говорят на языке, которого я не знаю — плавном, с длинными гласными и мягкими согласными. И снова — смысл приходит сам, просачивается в сознание.

— Лиэнн, посмотри на нее. Бледная совсем. И дрожит, видишь?

Я дрожу? Я не чувствую, что дрожу. Или чувствую — мелкая, едва заметная вибрация в мышцах, которую я приняла за собственный страх. Но нет, это тело дрожит. Само. Без моей команды.

— Конечно, дрожит. Бедняжка только из медицинского. Ты слышала, что сказала старшая? Ее привезли без сознания, в тяжелом состоянии. Интеграция шла больше двенадцати оборотов.

— Двенадцать⁈ Обычно для нас хватает четырех…

— Вот именно. Организм на пределе. Ей бы еще отдыхать и отдыхать, но…

— Но ор-Найтин сказал приготовить ее к церемонии. И значит, ей не дадут много времени.

Тишина. Короткая, тяжелая.

— Бедная девочка, — шепчет первый голос, и в нем слышится настоящее, неподдельное сочувствие. — Она же совсем молоденькая. Откуда ее привезли, не знаешь?

— Дальний сектор, кажется. Подробностей не говорили. Ты же знаешь, как у них в медицинском — все засекречено. Но старшая сказала, что состояние было критическое. Едва вытянули.

— И вместо того чтобы дать ей прийти в себя, ее тащат на церемонию… Иногда мне кажется, что наши лорды забывают, что перед ними живые существа, а не…

— Тише! — резко обрывает вторая. — Ты забываешь, где мы. Давай скорее, пока мы не получили…

Пауза. Шелест ткани. Шаги — легкие, почти бесшумные.

— Давай просто поможем ей, — говорит она же. — Чем быстрее подготовим, тем больше времени у нее будет, чтобы прийти в себя перед… перед всем этим.

Они приближаются. Я слышу их шаги, чувствую, как меняется воздух — становится чуть теплее от присутствия двух тел рядом. Чувствую легкий запах — цветочный, нежный, как духи, но тоньше, естественнее.

Прикосновение.

Пальцы касаются моего плеча — теплые, маленькие, осторожные, — и тело реагирует мгновенно. Мышцы, которые секунду назад были каменными, оживают. Голова поворачивается вправо — плавно, медленно. Глаза чуть сильнее раскрываются и расширяются. Дыхание учащается. Плечи слегка приподнимаются, как будто я хочу отстраниться, но не решаюсь.

Все это делает не Лера. Лера кричит внутри. А тело — играет. Осторожно, тонко, безупречно. Оно изображает испуганную девушку, которая очнулась в незнакомом месте. И самое страшное — оно изображает это правильно. Именно так я бы и себя повела, если бы могла. Вздрогнула бы. Отстранилась бы. Посмотрела бы широко распахнутыми глазами.

Только это не я.

Две девушки стоят у кровати. Молодые, хрупкие, в одинаковых светлых одеяниях — что-то среднее между туникой и платьем, перехваченное на талии тонким серебристым поясом. Лица — красивые, тонкие, с чуть вытянутыми к вискам глазами и кожей, которая отливает мягким золотом. Уши — чуть заостренные кверху.

Рыженькая, та, что коснулась моего плеча, с большими зелеными глазами, полными тревоги. Она убрала руку и теперь смотрит на меня с жалостью и желанием помочь.

И от этого взгляда, от этой жалости, внутри меня что-то обрывается, и невыплаканные слезы стоят в горле комом.

Она меня жалеет. Она думает, что я — настоящая. Живая. Что я — девушка, которую привезли из медицинского в тяжелом состоянии. Странно…

Мне