Бывшая майора Столярова - Виктория Рогозина

с документами, дозвон источнику. Но мысли снова и снова возвращались к ней. К Амине. Как ни пытался, он не мог выбросить из головы её голос, её взгляд, полный странной смеси радости и настороженности, и это лёгкое дрожание в пальцах, когда она наливала чай. Да, прошло много лет, и да — у каждого теперь своя жизнь. Но воспоминания о ней не потускнели. Он до сих пор помнил, как она смеялась, обнимала его с разбега, как мечтала играть музыку, как была яркой, дерзкой, живой.

Они встречались больше года, и всё шло к свадьбе. Пока однажды Амина не узнала правду. Не ту, где он — обычный следователь или юрист, как она думала, а ту, где он — майор ФСБ. Где спецоперации, слежки, ночные выезды и отчёты под грифом «Совершенно секретно». Она не закатила истерику, не устраивала сцен. Просто села напротив и сказала, честно и по-взрослому:

— Женя, я не выдержу. Не хочу жить в постоянном страхе. Я не хочу быть женой офицера. Я хочу спокойствия.

Он это понял. Принял. Тогда — да. Сейчас…

Их расставание было почти нежным. Без ссор, без обвинений. Осталась какая-то тихая благодарность и звонкая пустота. Они ещё немного переписывались, реже созванивались, а потом Амина вдруг исчезла из его жизни. Словно вычеркнула.

Потом он увидел фото с Виталием. Всё стало ясно.

И вот теперь, спустя годы, он увидел её снова. И сердце сжалось. Не от ревности — от тревоги. Он чувствовал: что-то было не так. Её глаза потухли, голос стал глуше, плечи — напряжёнными. Она стала другой. Словно кто-то натянул на неё чужую кожу. И Женя знал, кто. Виталий. Обычный менеджер по продажам, пусть и в крупной компании. Яркая внешность, уверенность в себе, амбиции — всё было при нём. Но Столяров видел больше. Видел, как тот смотрел на Амину, как сжал её плечо, как из него сквозила потребность владеть, контролировать, подавлять. Он таких встречал десятки — за фасадом успешности скрывалось то, что однажды обязательно вылезет наружу.

Он помнил Амину свободной, смелой, с искрами в глазах. Такой, какой она быть должна. И теперь... Теперь ему почему-то стало не всё равно. Впрочем, Жене никогда не было всё равно. Ни тогда, когда они расстались, ни когда видел в сети её свадебные фото, ни когда она исчезла из его жизни, словно и не было их лет, разговоров до утра, поездок, кофе с корицей, и привычки складывать её волосы в пучок, когда она чем-то была увлечена.

Он молчал, не вмешивался, не появлялся. Но интересовался — украдкой, издалека, как может интересоваться только тот, кто по-настоящему любит. Он знал, когда у неё родился приёмный сын, как называлась школа, где она подрабатывала, что слушала этой зимой, — её сторис говорили больше, чем любые слова. Женя просто не мог её забыть. Потому что после неё никто не остался в сердце. Он пробовал. Пытался. Но всё было не то.

Поэтому её звонок с утра прозвучал для него как лучик солнца, как спасительный глоток воздуха. Он до сих пор ощущал в ухе её голос — немного дрожащий, застенчивый, но такой родной.

Евгений усмехнулся и, припарковавшись у здания управления, заглушил мотор. Поднялся по ступеням, быстро прошёл через пост охраны и скользнул по коридору, ловя короткие кивки знакомых. Всё было привычно — металл, бетон, формулировки, тяжесть воздуха. Но на душе у него было непривычно легко.

Открыв дверь в свой кабинет, он не сразу включил свет. Сел за стол, положил ладони на дерево, посмотрел перед собой.

Теперь он знал точно:

Он разрушит это фальшивое «счастье», которое построил Виталий на контроле и страхе.

Он вернёт себе Амину.

Потому что она — его. Всегда была. Всегда будет.

Глава 4

Вероника Павловна, мать Виталия, была из той породы женщин, что держатся с прямой спиной и взглядом, который с ювелирной точностью находит пылинку на идеально вычищенном полу.

Её благородное лицо с правильными чертами сохраняло следы былой красоты. Серебристые, аккуратно уложенные волосы подчёркивали благородную седину, которую она носила с достоинством. Стройная, в сером мягком свитере и светло-голубом платке с тонкой вышивкой, она выглядела элегантно — из тех, кто всегда «при параде», даже дома.

Но за внешней утончённостью пряталась резкость характера. Вероника Павловна и на этот раз ворчала, едва переступив порог кухни:

— Стол сервирован как в дешёвой столовой... Салат, кажется, недосолен. Мясо сухое. И что это за занавески? Пыль кругом...

Амина не отвечала. Просто молча продолжала вытирать столешницу. Она давно привыкла к таким комментариям. Свекровь недолюбливала её с самого начала — счёт в душе этой женщины открывался с первого взгляда, и закрылся он не в пользу Амины. Что бы ни делала невестка — всё было не так.

Зато Вероника Павловна души не чаяла в сыне. Виталий был её гордостью, её опорой, её идеалом мужчины. А Артём — свет в окошке. Только вот мальчик почему-то не разделял обожания к бабушке. Он, напротив, всё чаще вставал на сторону мачехи, особенно когда та молча терпела очередные язвительные замечания.

— Амина старалась, между прочим, — вдруг вставлял Артём, чуть прищурив глаза. — Мясо вкусное. А если пыль — ну так я сам вытру. Не страшно же.

Вероника Павловна тогда сжимала губы, будто проглотила что-то горькое. Спорить с внуком она не хотела — вдруг отдалится. Но и хвалить Амину через силу не могла. В итоге просто замолкала, шумно вздыхая, будто в доме поселилось недопонимание, о котором знает только она одна.

Виталий угрюмо ковырял вилкой салат, размышляя об утре. Он никак не мог выбросить из головы, как в их доме появился этот… друг Амины. Его лицо снова налилось раздражением, и он, бросив мимолётный взгляд на жену, процедил:

— Опять вспомнил про твоего гостя сегодняшнего. Одноклассник говоришь? А если бы этот друг начал приставать?!

Как по команде, Вероника Павловна отложила вилку, выпрямилась и сжала губы в тонкую линию:

— Это совершенно непозволительно! Женщина, тем более замужняя, не должна пускать к себе мужчин, даже под предлогом «помощи». В наше время такое считалось бы позором! Где твоя скромность, Амина?

Амина молча смотрела в тарелку, уже предчувствуя, во что выльется этот разговор. Но прежде чем она успела что-то сказать, за столом раздался спокойный, но твёрдый голос Артёма:

— Пап, а что такого ты увидел, что теперь упрекаешь маму?

Виталий поднял на сына напряжённый взгляд, потом усмехнулся, криво, зло:

— У матери своей новой