Невесты и куртизанки - Шейла Бишоп

– Кто это отходил от дома, когда мы пришли, Томас? – осведомился Джек Элтем, протягивая лакею шляпу.

– Эта леди спрашивала ее светлость, милорд. Я не уточнил ее имя.

– Знакомая моей матушки, не так ли? Ну что ж, с этим ничего не поделаешь, – сказал молодой человек, взглянув на свою спутницу; ее положение в жизни было очевидно, и лакей хорошо понял, что имел в виду хозяин. Зная свое место, он промолчал, сохранив невозмутимое выражение лица.

– У вас шикарный дом, Элтем, – произнесла девушка с васильковыми глазами, глядя через стеклянные двери вестибюля на мраморную лестницу.

– Немного напоминает собор Святого Петра, на мой взгляд. Я зашел домой только затем, чтобы прочитать письма. Принесите мне их, пожалуйста, – обратился он к Томасу.

– Слушаюсь, милорд.

Джек провел свою спутницу через холл в комнату.

– Проходите, Ада!

Небольшая гостиная показалась Аде Гейни ужасно старомодной; в ней было множество зеркал в тяжелых рамах, украшенных листьями аканта, и золоченые кресла на изогнутых ножках. На стене висел портрет леди в парике, который выглядел устрашающе, хотя, безусловно, говорить этого не следовало.

– Какая красивая комната, – вежливо заметила она.

Джек подошел к ней сзади и снял с нее шляпу. Ее темные волосы были довольно коротко подстрижены. Он начал целовать ее в затылок. Девушка никак не реагировала, а затем холодно и тихо произнесла:

– Не надо, Элтем.

– В чем дело?

– Я не хочу, чтобы со мной так бесцеремонно обращались.

– Нет, дело не в этом. А в чем же?

Она заколебалась и начала опровергать его слова обычными «ни в чем», «ничего особенного», но в конце концов у нее вырвалось:

– Моя сестра Эстер постоянно говорит, что вы обращаетесь со мной, как с обычной танцовщицей кордебалета, а мама удивляется, почему вы не назначите мне содержание. У других есть дома и содержание (кроме Салли, которой всегда не везет), а в прошлом году Том Оутли возил меня в Брайтон. Я вынуждена жить с родителями на Маунт-стрит, а матушка часто бывает неласкова…

– Моя бедная девочка, мне невыносимо думать о том, что вы несчастливы. Обещаю вам, скоро у вас будет свой дом!

– Правда, Джек? Как скоро?

Потребительская нотка в ее голосе показалась ему такой же наивной, как у ребенка, выпрашивающего конфетку. Он нежно поцеловал ее и сказал:

– Как только я уговорю дядю. Я написал ему, что мне нужно большее содержание.

– А он тут при чем? Вам уже есть двадцать один год!

– Мой отец оставил чертовски глупое завещание, по которому моими деньгами распоряжается дядя, пока я не женюсь. Отец назначил своего брата моим опекуном.

– Но это же абсурдно! Д если вы на всю жизнь останетесь холостяком?

– Это, конечно, была ошибка. Упущен пункт относительно моего возраста. Но если вы попробуете уговорить моего дядю согласиться…

Ада слушала, сочувствовала и сопоставляла факты, обдумывая, как их использовать с выгодой для себя. Она была приучена думать именно в таком ключе. В семье Ада была младшей из пяти красавиц дочерей – куртизанок, вращавшихся в лондонском полусвете. Их любовниками были только аристократы. Золотые Гейни были столь же знамениты, как и рыжие девицы – Харриетт Уилсон и ее сестры. Прозвище Золотые Гейни намекало на цвет волос (все сестры, кроме Ады, были рыжеволосыми), но тут присутствовал и другой подтекст: намек на дороговизну содержанок, что, безусловно, имело место.

Вошел дворецкий со стопкой писем на подносе. Джек быстро их просмотрел.

– Ничего не было доставлено лично? От лорда Фрэнсиса?

– Нет, милорд.

– Он не ответил? Что же вы будете делать? – спросила Ада.

– Поведу вас на прогулку в парк.

Следующие несколько часов они провели очень приятно, но Джек не забыл об этом разговоре и в четыре часа, передав Аду ее любимой сестре Бетси, отправился по Пикадилли к дяде, имевшему в Олбани собственные апартаменты.

Мельбурн-Хаус, когда-то средоточие общества вигов, позже перешел к герцогу Йоркскому, но тот продал его, по уши увязнув в долгах; теперь, переименованный, перестроенный и дополненный еще одним зданием, он стал уникальным прибежищем для джентльменов со средствами. Джек, впущенный швейцаром, прошел в апартаменты лорда Обри на первом этаже оригинального особняка. В Олбани царила мирная, почти благоговейная тишина – здесь были строгие правила относительно шума. Лорд Фрэнсис занимал небольшую спальню с кухонькой, на чердаке жил его слуга, а в погребе хранилось вино. Но самым замечательным местом в его квартире была огромная комната с видом на Берлингтон-Гарден, заполненная таким количеством расписного фарфора, что Джек всегда, входя туда, моргал, хотя знал, что увидит. Его дядя был страстным коллекционером китайского фарфора.

Вдоль стен стояли шкафы, наполненные его сокровищами, как и две ниши с полками, и часть книжного шкафа, книги из которого были вынуты и положены на пол. Некоторые вазы были толстыми и круглыми, другие – тонкими, с длинными, изящными горлышками. Большинство из них украшали цветочные узоры: изысканные пионы и гвоздики на черном фоне, ослепительно белые бутоньерки на блестящей голубой поверхности. Джек прохаживался по комнате и внимательно рассматривал коллекцию. Его заворожило блюдо с золотыми драконами и несколько фарфоровых статуэток птиц, в которых безошибочно угадывались фазаны, утки и гуси, но ему казалось, что в жизни не может быть такого экзотического оперения. Он взял одного из фазанов.