Художник и его мамзель - Ольга Клюкина

Пока они пили чай, Люба мысленно нарядила Павлушу в джинсовый костюм, модную рубашку, подстригла ему бороду. Потом побрызгала его сверху дорогой туалетной водой и осталась вполне довольна своей виртуальной примеркой. Любой мужчина, попадая в заботливые женские руки, может преобразиться до неузнаваемости.

Но до Дениса ему в любом случае было далеко.

К тому же в том, как Павлуша бережно откусывал печенье и насыпал в чашку сахар, все равно проглядывало что-то старомодное, выдающее человека из другого поколения.

– Сколько же вам лет? – поинтересовалась Люба.

– Сорок восемь. А тебе?

– А мне двадцать… четыре. Вы меня ровно в два раза старше. Хорошая разница в возрасте.

Обычно Люба всем стандартно отвечала, что ей – восемнадцать, но сейчас не стала уменьшать свой возраст. Зачем? С Павлушей можно было обо всем говорить запросто, без всяких церемоний, и он тоже уже называл ее на ты.

Люба снова взяла печенье и стала жевать без всякой охоты – про запас.

– Ну что, немного согрелась? – снова с надеждой спросил Павлуша и посмотрел в окно. – Жаль, что у меня в мастерской отопление отключили. А то бы ты еще быстрее высохла.

Дождь капал уже редкими каплями, и по-хорошему давно нужно было уходить. Вот только вопрос – куда?

Павлуша тоже допил свой чай и уже что-то подправлял на своей картонке. Люба даже не заметила, когда он успел взять в руки кисточку и снова принялся за работу.

И тут ее осенила блестящая идея.

– Послушайте, а хотите, я вам буду позировать? – сказала Люба, удивляясь, почему ей раньше не пришла в голову такая замечательная мысль. – Я видела в кино, это больших денег стоит, а я могу недорого. Все равно я пока сейчас нигде не работаю, у меня как раз времени свободного полно. Ведь я не стеснительная, я и голой запросто могу.

– Лично мне сейчас для работы не нужна обнаженная натура, – отвел глаза Павлуша. – Может, кому-то еще? Нужно у наших ребят спросить.

– Да вы не сомневайтесь, у меня красивое тело, – по-своему поняла его замешательство Люба. – Все так говорят. Хотите, покажу?

– Не надо, я и так вижу, – кивнул Павлуша, скользнув по ней быстрым взглядом. – В принципе если ты хочешь натурщицей поработать, то у нас в «художке» они всегда требуются. Вот только платят за это копейки.

Люба посмотрела на него изумленно, округлив глаза, но вовсе не из-за последних слов.

Надо же, отказался задаром на красивую девушку посмотреть! Нормальные мужики за стриптиз сумасшедшие деньги платят, а ему предлагают, можно сказать, с доставкой на дом. Денис своего точно бы никогда не упустил.

– …да и стоять с непривычки трудно, – продолжал терпеливо, учительским тоном объяснять Павлуша.

– Мне хоть бы сколько заплатили! – перебила его Люба. – Я сейчас на любую работу согласна. Может, у вас за это еще общежитие дают? Раз говорите, что с натурщицами дефицит…

– Нет, общежитие не дают. У нас и своих студентов расселить проблема.

– Все равно – мне такая непыльная работенка подходит. А вы меня туда сможете устроить?

Только вчера вечером Люба размышляла о том, где найти такую работу, чтобы не слишком надрываться, но хоть какие-то деньги получать. А тут как раз подворачивался такой случай. Разделась – и стой себе спокойно, думай, сколько хочешь, о жизни и любви.

– Проще простого, – пожал плечами Павлуша. – А все-таки, какая у тебя основная специальность?

Люба опустила глаза и зачем-то многозначительно вздохнула.

Но почему, собственно, она должна говорить Павлуше правду? Разве ему интересно будет слушать о том, как она училась в кулинарном училище? Может, рассказать ему еще о заводской столовке в Петровске, где она начинала работать поваром? Кошмар, ад наяву…

Он снова кивнет равнодушно и с тоской посмотрит в окно.

– Последние полгода я была содержанкой, – помолчав, ответила Люба.

– Это что же, работа такая? – удивился Павлуша.

Нет, все-таки он явно принадлежал к другому поколению или на самом деле был наивным дурачком.

– А почему нет? Между прочим, не из легких. Не так-то просто богатому мужику угодить.

– Надо же – содержанка… Звучит почти как служанка, – покачал головой художник.

– Ничего подобного! – возмутилась Люба. – Денис меня любил, баловал, всегда самую дорогую косметику покупал и вообще… Он говорил, что я для него – все равно что ребенок. Вот так.

– Старый, наверное?

– Ну да… Сами вы – старый! Всего на семь лет меня старше. А знаете, как мой Денис стильно одевается? Он бы в таких грязных ботинках под расстрелом на улицу не вышел.

Художник спрятал под стул свои ноги и смущенно улыбнулся.

– А теперь что же? – спросил он.

– Да так… сложная история. Нам все вокруг дико завидовали. Слишком хорошо долго не бывает. Всемирный закон подлости.

– Неужели выгнал? – ахнул Павлуша.

Люба помотала головой, отвернулась к окну и изо всех сил сощурила глаза, пытаясь сосчитать дождевые капли на стекле. Если вовремя отвлечь внимание или сильно сощуриться, можно суметь не расплакаться. Раз – капля, два – капля, три…

Дождь ведь тоже похож на слезы – из чьих-то огромных невидимых глаз. Лучше бы сейчас светило солнце или хотя бы не капало с неба.

– А я сразу догадался, что тебе идти некуда, – помолчав, вдруг спокойно сказал Павлуша.

– Что, на бомжиху похожа? – огрызнулась Люба. Знал бы, какое он сам произвел на нее впечатление своими дырками на локтях!

– Да нет, не на бомжиху, – ответил художник. – Но все равно – жалко тебя стало. Гляжу, такая молодая – и уже такие глаза… Как будто тебе ночевать негде. Или обидел кто-то.

Люба еще сильнее вытянула шею: капельки на стекле стали подозрительно дрожать и сливаться в одну большую каплю. Еще немного – и у нее тоже из глаз начнет переливаться, и тогда ее трудно будет остановить.

– …Но у меня здесь тоже приютиться негде. Я сам сейчас не дома, а в мастерской временно живу. Вдвоем нам здесь никак не уместиться.

И Павлуша растерянно оглядел свою комнатку, сплошь заставленную картинами, книгами, какими-то длинными палками. Из мебели в уголке еле-еле приткнулся низкий топчан, на котором свободно мог уместиться разве что ребенок, а возле окна стоял маленький стол для чаепитий, где как раз сидела Люба.

– Что, тоже выгнали? – спросила она мстительно.

– Близко к тому, – вздохнул Павлуша. – Сложная история. Я пока и сам ничего не понимаю. Сижу в мастерской, как в окопе.

В другое время Люба сказала бы: «Да я к вам, между прочим, и не напрашиваюсь!» Или еще что-нибудь в этом роде. Но вместо этого она молча пялилась в окно и тяжело, подавленно молчала.