Часовые любви - Людмила Леонидова

— Очень, — хвалит он покупку. И, желая сделать ей приятное, добавляет: — Хотите, тут в киоске отеля мы к ней перчатки подберем?

— В валютном? — ужасается русская. И, не получив ответа, поясняет: — Нам нельзя. Заругаются.

Он пожимает плечами:

— Я вам подарю.

— А я не возьму.

— Возьмете. Я очень буду настаивать.

Она, как и пожелала, выпила рюмку водки, от чего ее задорное личико раскраснелась еще больше.

— Как вкусно! — набив полный рот оливье и не переставая о чем-то тараторить, хвалит еду Мария. — Давайте еще выпьем. За вас… нет, за ваши успехи… — Она медлит, сочиняя про себя тост. — В личной жизни и в работе. То есть в вашем бизнесе. Вообще-то я не умею произносить слово «бизнес», — откровенничает русская. — У нас не принято. Можно, я буду говорить просто «работа»? — И, не давая ему вставить слово, спешит произнести: — Успехов в работе и счастья в личной жизни! Ура!

— Лучше наоборот, — заражается ее весельем Людвиг.

После сдержанных немок он никак не может привыкнуть к такому безудержному фонтану, который так и хлещет из этой девчонки.

— Нет, — мотает головой Мария. — У нас считается, что работа главнее. Еще про здоровье говорят.

— Мария, — любопытствует он, — а у вас есть личная жизнь?

— Конечно, у каждого человека она есть, — рассуждает она, и на минуту ее личико приобретает серьезное выражение.

— А что для вас личная жизнь?

— Вот сумочку подруга достала. — Рот растягивается в довольной улыбке, серьезность в мгновение исчезает, и на щеках появляются детские ямочки. Она бережно гладит покупку. — Нет, что это я! Вы не подумайте, для меня приобретательство, то есть стяжательство, вовсе не главное в жизни.

— Вы сумочку стяжательством называете? — хохочет немец.

— Не только.

— А что еще?

— Ну, драгоценности всякие. — Она водит указательным пальцем по лбу, припоминая более весомые приобретения, что может подсказать ее память. — Мебель, например, нет, не просто мебель, а когда много мебели! Вот!

— Как это много? — удивляется Людвиг. — Больше, чем разместится в доме, где живете, вы ведь не купите?

— Ну да, — соглашается она и простодушно поправляет: — У нас не дом, всего одна комната. — И чтобы закрыть вопрос о стяжательстве, добавляет: — И дорогую не куплю… денег нет.

— А сколько вам платят?

— Мне хватает.

— Как это хватает, если вы говорите «нет денег»?

— У всех так… — помялась Мария. Ее научили отвечать иностранцам. А по правде, ей не хватало ни на что. Вот сапожки за сто рэ осенью достали, приходится долг отдавать. Она ведь только сто и получает. За вычетом меньше девяносто остается. Еще взносы в комсомол, в профсоюз. На обеды надо оставить. Проездной. Вчера на свадьбу сотруднице по пятерке скидывались. Спасибо, что за венгерский свитерок, на который тоже ползарплаты ушло, успела расплатиться.

— Так что насчет личной жизни? — не отставал Людвиг.

— Личной? — Мария опять задумалась. — Вчера на видик к одному парню ходила. Фильм американский про робота смотрела.

— Фильм? — улыбнулся Людвиг.

— Да, а что? Еще в театрах разных бываю.

— Одна?

— Нет. С подружками.

— А любимый или просто партнер по сексу у вас есть?

Беззаботное личико Марии преображается. Она оглядывается по сторонам.

— Ой, что вы! У нас так нельзя говорить.

— А сексом заниматься можно?

— Нет.

— И никто…

— Простите, давайте поговорим о чем-нибудь другом. — Так ее учили не отвечать на каверзные вопросы.

— Как скажете, — приступая к горячему, согласился Людвиг, но тему не оставил.

Под разговоры о сексе графинчик опустел.

— А вам интересно узнать обо мне или обо всех… русских? — с тревогой в голосе уточняет русская переводчица.

— Мне? — Людвиг на минутку задумался и, чтобы вконец не перепугать эту наивную, но открытую девушку, соврал: — Конечно, о вас. Вы такая красивая, взрослая уже. У каждой взрослой девушки должна быть личная жизнь. Это нормально!

— Да, вы так считаете? — печально протянула Мария.

Ей вспомнилась недавняя командировка с шефом в другой город.

Отдельное СВ. И его натиск, которому нельзя было воспротивиться. Афанасьев Степан Степанович, начальник ее отдела, примерный семьянин, уверял, что не любит жену, что не сегодня-завтра бросит ее и тогда…

Начальник был толстый и противный. Ни по-какому он Марии не нужен. «Главное, не залететь», — лежа на полке мягкого, привилегированного вагона, под стук колес и ерзание потного тела думала она. Спасибо, коньяком армянским угостил, в сухую бы ни за что!

Задержку через месяц восприняла как наказание судьбы.

— Сколько? — спросил начальник, когда она, оставшись после работы, робко вошла в кабинет.

— Что сколько?

— Сколько нужно на аборт?

— Я… я не знаю.

— Узнай.

— Пятьдесят, — сказала подружка Катька. — У меня знакомая врачиха в больнице по-тихому сделает. В тот же день дома будешь. Мама не заметит. И на работе тоже.

Рассудительная и серьезная Катя всегда приходила ей на помощь.

— У меня только сорок. Свою десятку добавь, — нахально заявил начальник и, ухмыльнувшись, добавил: — Ты ведь тоже удовольствие получила?

Потом он долго рылся по карманам и наконец, от-слюнявив четыре десятки, сжалился над подчиненной: — Я вот еще что тебе хочу сказать. Международная выставка грядет. Фирмачи приедут. Соображаешь?

— Ну и что? — кумекая, от чего оторвать злополучную десятку, и не глядя на толстяка, буркнула переводчица.

— Я тебя туда пошлю. Что уставилась? Там сувениры всякие, целлофановые пакеты, журнальчики блестящие, картинки с рекламами, кофе растворимый, пей не хочу. Так что свою десятку отобьешь.

Однако судьба не наказала ее. Пронесло! Не забеременела!

— Вот видишь, а я зря тебя в списки участников выставки включил, — забирая назад деньги, недовольно укорял Афанасьев. — Теперь ничего не поделаешь. Уже списки тю-тю, ушли туда! — Он показал вверх пальцем. — На проверку, понимаешь? А то бы себя послал. Может, ты того, нарочно меня провела, а?

— Да вы что?!

— Ну ладно, не обижайся. Давай встретимся, коль уж так случилось. У меня друг в загранку махнул, ключи от хаты оставил.

Она замотала головой.

— Э-э, да ты меня и вправду дурить вздумала. Знай, последний раз такую мазу тебе даю!