Неуемный волокита - Виктория Холт

Теперь, по пути в Нерак, он думал о Флеретте, дочери главного садовника. Она была двумя годами старше его, понимающей и податливой. Каким наслаждениям они предавались в саду, который так старательно холил ее отец! Какое блаженство ждало их в будущем! Неудивительно, что он смеялся и пел.

— Мой принц рад поездке в Нерак? — спросил едущий рядом Ла Гошери.

— Очень, — ответил Генрих.

— Он вам нравится больше, чем По?

— По мне, лучше ехать туда, чем куда бы то ни было, — пылко ответил принц.

Несколько молодых людей засмеялись. Ла Гошери обернулся и бросил на них сердитый взгляд. Он понял, что в Нераке есть молодая женщина, которую принцу не терпится увидеть.

— В По вы можете с таким же успехом продолжать занятия, — пробурчал он.

— Нет-нет, — серьезным тоном заговорил Генрих. — Уверяю вас, дорогой учитель, в Нераке учеба дается мне гораздо легче.

Снова раздался приглушенный смех.

— Мой дорогой принц, — вновь обратился к нему Ла Гошери, — если вы собираетесь стать одним из вождей гугенотов — до чего мы нуждаемся в вождях! — то вам нужно относиться к занятиям с полной серьезностью.

— Не беспокойтесь, мой друг. Я не шучу.

Ла Гошери замолчал. Какие испытания принесет этот молодой человек своей святой матери? Он, Ла Гошери, приложит все силы, чтобы сын стал ее гордостью — благочестивым и вместе с тем воинственным юным героем, готовым повести гугенотов против католиков, с которыми, он в этом уверен, предстоит борьба по всей стране.

Он внимательно посмотрел на веселое, пышущее здоровьем и жизненной силой лицо принца, на мальчика, рядом с которым французские принцы королевской крови выглядят растениями, выросшими в подземелье, а не на горных склонах; наваррцы должны гордиться таким принцем. Будь он только глубоко верующим; будь он только более серьезным!

Генрих видел, как пристально наставник его разглядывает, и насмешливо улыбался, понимая, что волнует Ла Гошери. Советы его и критику он выслушивал терпеливо, но легко мог, пожав плечами, отвергнуть и то, и другое; непреклонен, однако, он был только в одном — в намерении и дальше вести беззаботную жизнь.

Флеретту Генрих нашел в огражденном садике, где они впервые предавались любви. Услышав о его приезде, она поспешила туда, зная, что он придет.

У пухлой, зрелой Флеретты Генрих был не первым, но лучшим любовником, и она считала, что с ним никто не сможет сравниться. Подобно ему она жила только настоящим. Лишь так дочь садовника могла сойтись с принцем.

Обнявшись, они предались любви под оградой; и лишь потом она сказала ему:

— У нас будет ребенок.

Генрих обомлел. В пятнадцать лет становиться отцом рановато, и часы наслаждений впервые привели к такому последствию.

Приподнявшись на локте, он уставился на семнадцатилетнюю Флеретту.

— Мой отец знает, — сказала она.

Генрих по-прежнему хранил молчание.

— И очень сердится.

— Конечно, отцы всегда сердятся, когда дочери рожают незаконных детей, — уныло сказал Генрих.

— Ты жалеешь об этом, мой принц?

Он покачал головой.

— Пошел бы снова на это?

Принц молча кивнул.

— Ты не отвернешься теперь от меня?

Генрих удивился вопросу. Потом понял, что Флеретта и не сомневалась в нем. И они вновь страстно обнялись.

— Он грозился рассказать королеве, — тихо сказала Флеретта.

Принц молчал.

— Так что приготовься, любимый. Она тоже рассердится.

Генрих подумал о матери — суровой, добродетельной женщине, она бы ни за что не позволила себе связи с кем-то ниже себя по положению.

Но мать трезво смотрела на жизнь. Она знала, как вел себя ее отец, и была вынуждена терпеть это. Муж ей изменял, с чем тоже приходилось мириться. Брат его бабушки был замечательным королем, но, говорят, такого распутника и свет не видывал.

Генрих пожал плечами. Раз все предки подавали такой пример, его нельзя винить. Притом они были взрослыми, а он еще мальчишка. У деда ведь столько незаконных детей, что, как болтают, отпрыск королевской крови есть в каждой наваррской семье; можно ли ожидать, что пятнадцатилетний внук окажется другим?

Флеретта с обожанием глядела на принца.

— Я могла бы сходить в лес к знахарке. Говорят, она заговорами избавляет от нежеланных детей. Но, любимый, ведь это будет твой ребенок… отпрыск будущего короля Наварры. — Флеретта принялась теребить пуговицу на его камзоле. — Он будет очень этим гордиться. Не проси меня идти к знахарке.

— Не ходи, — ответил Генрих. — Не надо.

Флеретта обрадовалась, успокоилась и прижалась к нему, думая о ребенке. Отец простит ее; одно дело родить от принца, другое от слуги, как вполне могло бы случиться.

Она подумала о доме, где ее любовник провел первые месяцы жизни с приемной матерью, крестьянкой Жанной Фуршад. Над дверью там надпись: «Sauve-garde du Roy».[2]Эти слова появились, когда принц был младенцем, и остались, к вящей славе Фуршадов, дабы соседи не забывали, что одна из них вскармливала будущего короля. Как они важничают! Старая Жанна до сих пор держится королевой. «Принц Генрих сосал мое молоко, — напоминает она тем, кто, по ее мнению, мог об этом забыть. — Я помогла принцу стать таким, какой он есть».

И она, маленькая Флеретта, дочь садовника, с гордостью будет носить ребенка будущего короля. Хорошо б у него был такой же длинный нос, заостренный подбородок, густые черные волосы, чтобы все сразу могли догадаться, кто его отец.

Насколько почетнее родить сына будущего короля, чем вскармливать его грудью!

— Монсеньор, монсеньор!

Звали Генриха, прервав ее приятные мысли о будущем. Ла Гошери послал слугу на поиски принца. Тот прямиком отправился в садик, окликая Генриха лишь затем, чтобы не застать его в слишком уж откровенной позе.

Генрих продолжал лежать на траве. Он догадывался, что его вызывает мать, и уже придумывал оправдания: «А мой дед? А брат твоей матери? Я был любовником одной, а они сотен женщин!»

Все же перед матерью принц испытывал легкий трепет. И поймал себя на том, что думает, как бы ее задобрить. Никто больше не мог бы внушить ему такого намерения.

Встав у ворот садика, слуга поклонился принцу, в упор не замечая лежащую рядом с ним Флеретту.

— Монсеньор, королева немедленно требует вас к себе.

Генрих кивнул с легким демонстративным зевком, поднялся и пошел во дворец.

Жанна, королева Наваррская, внимательно посмотрела на входившего сына. От ее сурового взгляда не укрылось благодушное довольство только что утолившего похоть человека. Оно было прекрасно знакомо ей — ее отец, муж и дядя были, наверно, самыми распутными людьми в королевстве. Нет, возразила она себе с душевной болью, Антуан не был распутным. Просто слабым, и они подолгу жили в разлуке. Это другое дело.