Шумеры - Людмила Сурская

Собравшись уходить, он встал столбом.

— Ты не сделаешь этого.

— Это почему же? — вздёрнула она ещё и носик.

Он сел на стул и потёр висок под маской.

— Не знаю, но чувствую. Просто злишь меня.

Люда отвернулась от него и быстро, быстро заговорила:

— Если б была уверена, что ты мой Эдикан, любимый, которого я ищу, бродя несчастной по спирали развития, дралась бы за тебя зубами и мне всё равно как, а привела тебя на пепелище храма жрецов. Но у меня такой уверенности нет. Ошибка или опять чёрные силы приготовили мне испытания. Поэтому я решила поступить так, как поступлю.

Он оставил висок и воззрился на неё.

— Ты несёшь сейчас бред…

Теперь она резко повернулась к нему в полуоборот:

— Может быть, но до тебя я больше не дотронусь пальцем и, если ты полюбишь меня и решишься взять в жёны, всё вспомнишь и найдёшь, куда прийти, сам.

Он поднялся и подкинул на ладони какую-то книгу, подвернувшуюся под руку.

— Туманно и хитро.

Она сделала шаг к нему, пытаясь заглянуть в его глаза.

— Если я не ошиблась и это ты, то вычислишь путь к своему и моему сердцу.

Он отмахнулся и отступил на пару шагов.

— Не смеши меня, какая ко мне или у меня может быть любовь?

— Мне добавить нечего. Доказывать тебе ничего не хочу. Очень жаль, что так получилось. Мы могли быть счастливы. Но видно в этой жизни я тебе не нужна. С этим ничего не поделаешь. Такое сплошь и рядом. Один любит, второй нет, и жизнь вновь гонит на новый виток. Значит, опять не судьба и жрецы просчитались. У меня надежда только на твою память. Должен сработать код.

— Всё это ерунда. Ни ходи сегодня, ни в какой театр и не запирай дверь. Твой телефон я включил.

— Нет, — помотала она головой

— Не дёргай меня за хвост.

— Нет, — закричала она ему в след, от злости и обиды готовая затопать ногами. Но он исчез за дверью.

13

"Чёрт! Что за ситуация…" Одёрнув на себе блузку, подхватив брошенную сумочку и забыв напрочь про журнал, сообразив при этом ещё запереть кабинет, заскочила в туалетную комнату. Зеркало отразило краснощёкую растрёпанную девицу с потёкшей тушью. "С ума сойти! На что я похожа и, правда, как можно такое чудище любить?" Умывшись и перекрасившись, постояла у стены. Потом, набравшись сил, уложила волосы и, отряхнув пыль с помятых капри, поспешила на улицу. Узнав в справочном бюро, как и на чём добраться до нужной улицы, отправилась на поиски. Проблуждав, всё же нашла требуемый дом. Старая девятиэтажка. Дом имел внушительный вид. Правда, лифт не работал. И она, махнув рукой, стала подниматься по лестнице. Чтоб не передумать, она решительно нажала на звонок. Дверь открыла старушка, лет 75–80 с аккуратной причёской и выкрашенными волосами. Люда улыбаясь, как можно мягче спросила:

— Терентьевы здесь проживают?

— Вы не ошиблись…,- опрятненькая женщина, водрузив висевшие на шнуре на груди очки на нос, внимательно изучала Люду.

— Я бы хотела поговорить с Павлом Васильевичем, если это возможно?

— А вы кто?

— Я с телевидения, готовлю передачу, на определённую тему…,- она замялась не зная, как с женщиной такого возраста говорить о пикантных вещах.

— Паша, это к тебе, о войне поговорить, — крикнула она в глубь квартиры. — Проходите в комнату, я сейчас чай организую.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, я ненадолго.

Люда присев на старый добротный покрытый пледом диван осмотрелась. Всё-таки "сталинки", есть "сталинки". Просторные комнаты, высокие потолки, большие окна. Вот у Кати "хрущёвка" так это беда. Квартирка крошечная. В комнатах не развернуться. Потолок давит. На кухне вдвоём не выстоять. А тут красота. Живи и радуйся. Мебель опять же старая интересная, не та, что сейчас у всех под одну копирку. Плюшевые шторы с кисточками. Уютно и мило. Сразу видно, люди не гнались за модой не торопясь расставаться так запросто с добротными привычными вещами… Прервав разбег её мыслей, в комнату вошёл, опираясь на палочку, аккуратно постриженный, в чистом спортивном костюме старичок примерно тех же лет, что и открывшая ей дверь женщина. Словно догоняя её мысли, следом за ним показалась и встретившая её в дверях женщина.

— Вот и Паша. Вы хотели видеть его…,- заявила, улыбаясь, она.

— Я Павел Васильевич, что вы хотели?

"Опля, первый блин комом. Кажется, я не в ту дверь постучала, но деваться некуда придётся играть роль до конца. И потом не зря же народ говорит, что отрицательный результат, это тоже результат. Тем более разговор должен для меня быть полезным". Люда собралась с мыслями и проговорила:

— Я понимаю, про ранения вспоминать переживать не лучшие минуты, но гремят новые грозы и опять молодые ребята оказываются в подобной ситуации. Если можно, то расскажите, как не потеряли интерес к жизни вы?

— Тем более с таким ранением, как у него, — встряла старушка, расставляя на разложенную вязаную скатерть чашки. — Извините, кручусь на кухне, мой старый холодец заказал. Купила курицу, варю вторые сутки. Похоже, она ещё старше нас, в чьих — то любимчиках, должно быть, долго ходила.

Все посмеялись, придвигая себе поданные чашки.

— Что ты подсказываешь. Наверняка она знает, раз пришла, ведь так?

— Да?

— Ну что ж, рискнём поговорить. Это её заслуга, — усадил он рядом жену. — Депрессия была не рассказать. Слов не хватит и сил. Жить не хотелось. С ней в одном классе учились. Любовь была, как в романах. Всю войну ждала меня, а вернулся из госпиталя, на порог её не пустил.

— Почему? — удивилась Люда.

— Она молодая, красивая, ей жить надо, зачем же любимому человеку гадить.

— Но ведь она наверняка приходила и не отступала, как же вы выкручивались?

— Да, она напирала. А я? Я гнал. Жалость унижает. А именно такое чувство, думал, возникнет у неё, узнай она правду. Вот и говорил, что не люблю. Нарочно обижал, чтоб отстала… Знаете, страшно хотел впустить её в свою жизнь и также безумно прогнать. Вот эти два монстра и боролись во мне.

— И как же она догадалась, ведь это не просто. Руки целы, ноги целы, голова не ранена…

— Пусть сама расскажет.

Люда повернулась к смахнувшей украдкой слезу женщине. Как Мария Фёдоровна?

— Я устроилась в военкомат и, прочитав его дело, выписала всё на листочек. А потом пошла в больницу к знакомому врачу и он мне всё растолковал. Я готовилась к разговору с Пашей целую неделю. Сделала причёску, подвела брови и накрасила губы, побрызгалась "Серебристым ландышем", вот и вся наша такая косметика после войны была, пошила новое платье…

— Тёмно-синее в белый мелкий горошек, — засмеялся Павел Васильевич, — с белыми манжетами и таким же воротничком.