Смывая волной - Р. С. Болдт

Когда его взгляд опускается к моему рту, я понимаю, что прикусываю нижнюю губу верхними зубами. Тоска вспыхивает в глубине его глаз, затем его рот сжимается в мрачную линию. Он запрокидывает голову, чтобы посмотреть на океан, и снова проводит рукой по волосам, прежде чем подняться на ноги.

Меня охватывает чувство неловкости и разочарования, потому что я не хочу, чтобы он уходил. Не хочу заканчивать вечер и снова уединяться в своей комнате. Вздохнув про себя, я тянусь за своим бокалом, собираясь отнести его на кухню, когда его голос останавливает меня.

— Оставайся здесь. Я разберусь с этим.

Лиам берет наши бокалы и бутылку вина, я смотрю на него, но он просто проскальзывает обратно в дом. Улавливаю звук бегущей воды в раковине и догадываюсь, что он ополаскивает наши бокалы.

Когда он появляется с теми же бокалами, но с другой бутылкой вина, мое прежнее разочарование рассеивается.

Поставив бокалы на маленький столик, Лиам осторожно наливает из новой бутылки вино.

— Забыл, что взял это в одной из моих поездок.

Он сосредоточен на разливании, выражение его лица не меняется от его обычного стоического качества.

— Могу гарантировать, что оно более приятное на вкус.

В его голосе звучит нотка юмора, и я не могу удержаться, чтобы не посмотреть на него. Позволяю своим глазам проследить за его чертами и губами, которые мне хотелось бы видеть изогнутыми в улыбке. Интересно, может быть, сегодня вечером он даст мне возможность взглянуть на Лиама Кинга, человека, а не на моего врача?

Когда вино налито, он занимает свое место и поднимает бокал, его загадочные глаза встречаются с моими.

— За лучшее вино и лучшие дни.

Крошечный смешок вырывается наружу, и я поднимаю свой бокал в знак приветствия.

— Я выпью за это.

Я делаю маленький, неуверенный глоток, и меня обдает ароматом. Намеки на вишню и ваниль заигрывают с моими вкусовыми рецепторами, но вместе с ними…

— Черная смородина.

Мой изумленный взгляд сталкивается с его взглядом, и он резко отводит свое внимание от бокала. Он лениво проводит подушечкой большого пальца по расширенному дну бокала.

— В этом вине ярко выражены черная смородина, вишня и ваниль.

— Оно очень хорошее.

Мне бы хотелось, чтобы он посмотрел на меня. Но как будто ему больно смотреть на меня дольше нескольких секунд. Неужели я заставляю его чувствовать себя неловко? Поэтому он избегает меня?

Смущаясь, я провожу рукой по волосам, пытаясь убедиться, что они не в полном беспорядке.

— Спасибо, что поделился со мной. — Я делаю еще один глоток, чтобы скрыть свою нервозность, но совершаю ошибку, фиксируя внимание на движении его большого пальца, поглаживающего бокал.

Я знаю, как его руки ощущались на моей коже в те моменты, когда он помогал мне сесть в кровати и подняться на ноги в первые дни моего выздоровления. Как тот прикасался к моей ноге раньше, кончики его пальцев касались моей кожи.

Как дура, мне следовало заметить каждый нюанс его прикосновения, но я была слишком поглощена болью, страхом или упрямой гордостью, чтобы признать большее. Быть посвященным в то, какими мозолистыми могут быть его руки и как они ощущаются на моей обнаженной коже.

Мне должно быть стыдно за эти мысли о нем — человеке, который одной рукой спас мне жизнь и предоставил мне убежище. Лиам сделал гораздо больше того, что сделал бы обычный человек. И вот я здесь, гадаю, как его прикосновение отразится на мне, и уж точно не в клиническом смысле.

Без унции раскаяния, не меньше. Черт. Мне нужно взять себя в руки.

Но меня мучает не просто жажда его прикосновений. Я пытаюсь понять, почему его глаза иногда обладают разрушительным призрачным качеством. Как будто он тоже может знать, каково это — чувствовать себя потерянным и изолированным в этом мире, как и я.

— Я знаю, что нам нужно. — Без лишних слов он поднимается с кресла и исчезает за раздвижной дверью.

Через минуту Лиам возвращается, снова садится в кресло, открывает прозрачный пластиковый пакет и протягивает его мне.

— Чипсы из подорожника. Сделаны в аэрофритюрнице, добавлено совсем немного гималайской соли.

Меня не удивляет, что даже в тех редких случаях, когда он потакает перекусам, они все равно остаются здоровыми. Этот человек поражает меня тем, что слишком хорошо осведомлен обо всем, что он кладет в свой организм.

Когда я протягиваю руку и беру две маленьких чипсинки, его слова окрашивает едва заметный оттенок самоуничижительного юмора.

— Я не из тех, кто развлекает. Ясное дело. Так что это лучшее, что я могу предложить.

— Это прекрасно. — Я смакую тонкую соленость и хруст, затем глотаю и делаю еще один глоток вина. — Еще раз спасибо.

Это первый раз, когда Лиам дает мне понять, что действительно хочет провести со мной время. После этого откровения наступает возбуждение, которое прогоняет часть моей нервозности.

Но затем мое волнение — а может быть, и вино — заставляет меня произнести:

— Мне нравится твоя музыка.

Когда его брови сходятся в суровую линию, я заставляю себя не съежиться под его пристальным взглядом.

— Она достаточно громкая, чтобы ты ее услышала?

Мышцы на его челюсти напрягаются, а глаза слегка прищуриваются.

— Обычно это происходит после того, как ты заснешь.

Я спешу уточнить.

— Она очень тихая, но у меня иногда… бывают проблемы со сном.

Его резкое выражение лица меняется на озабоченное.

— Из-за боли? — Лиам скользит глазами по мне, словно пытаясь определить, что именно физически меня беспокоит.

— Нет, — поспешно отвечаю я. — Это кошмары.

Я морщусь и добавляю:

— Или сны, если хочешь. Они часто будят меня, и я пытаюсь понять смысл всего этого.

Я вздыхаю и пялюсь в свое вино. Снижаю голос почти до шепота.

— Но у меня никогда не получается.

Он ничего не отвечает, позволяя тонким звукам природы окружать нас. Я не осуждаю его за то, что он ничего не говорит. Лиам врач, а не психиатр. Я должна разобраться в этом сама.

— Мои родители были большими поклонниками того, что они называли «классикой». — Его ответ отрывает меня от моих внутренних мыслей, интимность его голоса обволакивает меня своими объятиями.

Я смотрю на него, но он сосредоточен на своем вине. Лиам осторожно взбалтывает его, затем останавливается, следя глазами за движением, но у меня создается впечатление, что он погружен в свои собственные воспоминания.

— Одной из их любимых песен была «The Very Thought of You» Билли Холидей.

Почти улыбка украшает его губы, а голос становится более глубоким.

— Но песня