Слепая зона - Ольга Вечная

Вера приносит кофе, ставит перед нами чашки.

Быстро осмысливаю новые знания. Сегодняшний образ Москвы явно для прогулки по каким-нибудь Патрикам, поэтому логично, сходится. Я жду продолжения, но его нет.

— И? — подсказываю, когда за Верой закрывается дверь.

— Что «и»?

— Депутат, и что? У нас разработка нового, нетоксичного, крепкого пластика. Доки в идеале, процесс кристален. Чего бояться-то? Пусть проверяет, если нашим политикам больше делать нечего.

— При чем здесь проверяет?! Платон! — Рыбаков вскакивает с места. Потом снова присаживается.

— Да плевать, кто у нее брат, хоть Папа Римский. К работе это вообще никак не относится.

— Относится напрямую! — рявкает он, в глаза пялится. В итоге выдыхает и обмякает в кресле. — Ладно. Ты занимаешься производством, вот им и занимайся. Просто делай то, что я говорю. И продержимся.

— Например, что?

— С этого момента Элина Одинцова не бесполезный эколог, а важный сотрудник. Подниму ей зарплату, ты побухти для антуража, я приду и на место тебя поставлю. Скажи ей… не знаю… что будь твоя воля, она бы в кладовке сидела. А я за нее заступлюсь.

— Э-э. Вы меня что, в расход пытаетесь пустить? Так не получится. — Усмехаюсь: — Ну и Элина не тупая, спектакль просечет моментально.

Смотрим друг другу в глаза. Я добавляю:

— Ни мучить ее, ни лебезить перед ней я не стану.

— Не просечет. Знаю таких дамочек, которые сами всего добились в двадцать лет, а то, что в школу их возил личный водитель на лимузине, просто совпадение. Я жизнь положил на то, чтобы карьеру построить, у меня ипотека еще не погашена. Ты сам прекрасно знаешь, какая у нас задница по всем пунктам. Авансы не возвращают, московские рекомендации не выполнимы. Если не справимся, нас еще и оштрафуют за провал гранта. Я подозреваю, это не столичные коллеги Одинцову прислали, а брат-депутат натравил с проверочкой.

— Да расслабьтесь вы. Прорвемся.

— А ты, я смотрю, спокоен как удав. Все в порядке у тебя, Платон.

— У меня да.

— Искренне рад, что у кого-то в нашем центре все в порядке.

— Могу идти?

— Кофе глотни, кому Вера варила? Чего завелся так? Гордый? Молод ты еще для своего поста. — Рыбаков снова подскакивает, делает круг по кабинету. — Слишком молод. Гибким нужно быть, это свойство если не врожденное, в себе воспитывать нужно. Пригласи Одинцову на свидание, а?

Отставляю чашку.

— Я ее приглашу, конечно, но если решу сам. А не из-за брата-политика, окей, ПалСаныч? Так не надо делать.

Поднимаюсь и иду к выходу. В спину ударяет: «Вылетишь». Я качаю головой и толкаю дверь.

Напряжение растет. Если бы производство состояло только из производства, было бы комфортно работать. Но, блядь, в современных реалиях ты занимаешься чем угодно, только не тем, за что платят зарплату.

День с раннего утра не задался. Не покидает ощущение, что я попал в неконтролируемый занос. Действую наобум, что ненавижу больше всего.

Когда прямым текстом говорят, что не нравишься, сложно предлагать варианты. Резкие отказы — обезоруживают. Нервная система троит. Понимаю, как нужно поступить правильно, но внутренне сопротивляюсь. Потому что помню Москву нежную и податливую.

Жду начала рабочего дня, чтобы увидеть ее и подумать, что дальше. Дурацкая ситуация. Я ревную Элину. Ревную к собственному брату, с которым мы вечером будем тестировать Акулу.

В тот момент, когда кажется, что хуже в этот гребаный день быть просто не может, двери лифта разъезжаются, и я вижу толпу женщин.

Одна из них, что впереди, — моя мать. А та, что в конце самом, — эколог в белом пальто. И фигурально, и прямо выражаясь.

— О! А вот и Платон! — восклицает мама радостно. — Как я и говорила, он здесь работает на высокой должности. Только на другом этаже. Ты наверх, сынок? Заходи скорее. Девочки, потеснимся!

Элина расплывается в едкой улыбке, проходится ехидным взглядом. По-другому, видимо, не умеет. Она шепчет: «Мамина корзиночка» — и закатывает глаза, дескать, боже упаси от такого счастья.

Меня снова ведет.

Глава 21

Где же теннисный мячик?

Я стою не двигаясь, кровь бахает в висках. С детства знакомое ощущение.

Потом отмираю, развожу руками. Ну раз ты так, Москва, — принято. Играем по твоим правилам, я уступаю.

— Доброе утро. Поезжайте, я по лестнице, — говорю громко. — Перегруз будет.

— Не будет, ты вон какой худенький. Девочки, давайте втянем животы. Платон, заходи!

Одинцова громко прыскает. Глаза опускает, но улыбка на кукольном личике настолько довольная, что в красках вспоминается, почему идею замутить с новенькой я забраковал еще на начальном этапе.

Делаю шаг, захожу в лифт. Двери закрываются.

— Платон, ничего, что мы заскочили? — тем временем вещает мама. — Девочки с работы никогда не были в нашем научном центре, я пообещала провести небольшую экскурсию. Мы не будем отвлекать, просто оглядимся.

Она выслуживается перед коллегами? Пока дома сидела, коллектив обновился. Но лучше бы принесла им булок, вон с Одинцовой как прокатило. Купила всех моих инженеров за кексы.

— А как вас на входе-то пропустили?

— Меня всегда пропустят, пф! Если что-то не так, Паше позвоню. А про девочек — так я сказала, что ты ручаешься.

Охраннику надо втащить сегодня же: женщин этих я впервые в жизни вижу, чтобы ручаться. Что за блажь?

Одинцова убирает волосы за уши, оголяет шею. Смотрю на ее губы, изучаю лицо.

В Москве много красоты, которую я поначалу не заметил. На нее хочется смотреть. Возможно, именно по этой причине она до сих пор не огребла ни от кого за грязный язык. Или же дело в крутой семье? У нас здесь за базаром народ привыкает следить с детства. Либо ты воспитан, либо бит.

Она поднимает глаза и расцветает лицемерной улыбкой.

— Элина Станиславовна, доброе утро, — говорю непринужденно. — Как вам идет белое пальто. Будто в нем родились.

— Здравствуйте, Платон Игоревич, спасибо, мне уже говорили, — кротко отвечает она, потупившись.

Сексуальные фантазии слишком пока очевидные. Отворачиваюсь, чтобы не разгоняться.

Лифт останавливается, двери разъезжаются. Три женщины, ровесницы матери, и одна, примерно моя, — выходят первыми. Делаю жест, пропуская Элину. Вздернув подбородок, она выплывает лебедем.

— Платош, а