Брак и злоба - Триша Вольф

Треск рикошетит по залу, усиливая крещендо музыки. Разорванная ткань падает в сторону, обнажая мою грудь, прикрытую лишь облегающим бюстгальтером. Затем его рука продолжает свой путь, медленно и мучительно исследуя мое тело по всем изгибам и впадинам.

Когда он переходит к моей шее, его отстраненный взгляд захватывает мой рот. Каждое нервное окончание вспыхивает от осознания того, что он проводит зубами по губам, и в этом голубом сиянии появляется хищный голод.

Под моим стремлением к сохранности внутри меня разгорается жажда и тоска.

Тревога бушует в моем сознании, побуждая меня оттолкнуть его. Бежать. Бежать. Сражаться. Но чем больше он прикасается ко мне, его руки переходят от безжалостности к уступчивости, тянут за стертые нити моего рассудка, чтобы распутать меня, тем больше другие неистовые и незаконные эмоции овладевают мной.

Я чувствую, как его желание напрягается и прижимается к моему бедру, и жидкий жар разливается по моим венам.

Я учащенно дышу, не в силах сдержать вздымающуюся грудь, и его рука опускается к шву лифчика, палец проникает под бретельку, унося меня с собой в то темное место.

— Люциан… — Я пытаюсь достучаться до него, и на этот раз он моргает.

Сквозь дымку, застилающую его мысли, прорывается осознание. Воспользовавшись хрупким моментом, я приподнимаюсь и осторожно прикасаюсь ладонью к его груди. Его сердце тяжело стучит, пульс бьется так сильно, что вибрация отдается во мне.

Я вдыхаю кровь, покрывающую его, и понимаю, насколько он потерян, насколько жестоким может стать ощущение его рук на мне, и пустота в моей груди жаждет вернуть его от края пропасти.

Когда он отводит взгляд, я провожу рукой по его напряженному бицепсу и спускаюсь к предплечью, стараясь не обращать внимания на грубую текстуру засохшей крови, затем просовываю руку под его ладонь на своей груди и переплетаю наши пальцы.

Осторожными и обдуманными движениями я прижимаюсь к нему, а другой рукой расстегиваю шнуровку на пуантах. Я снимаю их, позволяя леггинсам упасть на пол, а затем легко подаюсь вперед.

— Пойдем, — говорю я, каким-то образом сдерживая дрожь в голосе.

Он отступает назад, позволяя мне соскользнуть со стола. Я держу его пальцы между своими, пока веду его через танцевальный зал в коридор. Отсюда до моей комнаты по меньшей мере пять туалетов, и я направляю нас к ближайшему из них в конце коридора.

Я не включаю свет. Я оставляю нас в кромешной тьме, опасаясь, что яркий свет спровоцирует его. Честно говоря, я даже не уверена, что делаю и почему… но боль, засевшая в груди, не позволяет мне просто уйти от него в таком состоянии.

Отпустив на мгновение его руку, я открываю стеклянную дверь душа и включаю душ. Три современные душевые насадки зашипели, и я сунула руку под струи дождя, чтобы проверить температуру, разглядывая прожилки на каррарском мраморе.

Когда я поворачиваюсь лицом к Люциану, его остекленевший, отрешенный взгляд сбивает дыхание. Я подхожу к нему медленно, как олененок к волку. На его смокинге нет ни одного участка, которого бы не коснулась кровь. Я начинаю с верхней пуговицы, продвигаясь вниз, чтобы расстегнуть его рубашку.

Я никогда раньше не раздевала мужчин. Мои руки дрожат. Желудок подпрыгивает от ощущения свободного падения. Я в ужасе стою перед ним в лифчике и стрингах, такая уязвимая, но не уверена, что он вообще знает о моем присутствии.

Только поэтому мне хватает смелости расстегнуть застежку его брюк и опустить молнию.

Однако это не сексуальный вопрос, и я подкрепляю себя напоминанием об этом, когда встречаю отстраненный взгляд его глаз. С твердой решимостью я поднимаюсь на ноги и стягиваю его рубашку с плеч. Испачканная одежда спадает с его рук и падает на кафельный пол, обнажая шрамы и татуировки Люциана, накаченные мышцы его рук и торса.

Тепло липкой паутиной затягивает мою грудь, пока я спускаю штаны с его ног. По рассеянности он помогает мне снять его обувь, и вот он уже стоит передо мной в одних черных трусах-боксерках.

Сделав укрепляющий вдох, я делаю шаг в кабинку, и, лишь слегка коснувшись его руки, он следует за мной внутрь мраморного и стеклянного корпуса. Пар уже покрыл стекло и сгущает воздух вокруг нас, пока мы стоим под теплым дождем воды.

Мой взгляд падает на белую мраморную раковину, на ржаво-красный цвет и лужицы, которые стекают в сток. Горло болит, и я сглатываю боль, потянувшись за куском мыла.

На мои нервы обрушилось столько неприятностей. Я никогда не принимала душ с мужчиной. Никогда не мыла его. Никогда не стояла перед мужчиной полуголой, промокшей и напуганной. Хотя мы все еще скрыты нижним бельем, этот акт настолько интимный, настолько чувственный, что, когда я намыливаю его предплечье, в моей крови гудит живой ток.

Люциан наблюдает, как мои руки движутся вверх по его руке. Я намыливаю его плечи, слишком хорошо понимая, как ощущается его кожа под моими ногтями, как я прохожусь по царапинам. Замешкавшись, я делаю небольшую паузу, прежде чем провести мылом по его груди. Ощущение зажившего шрама, пересекающего его грудь, и чернил, едва скрывающих его, вызывает у меня спазмы в глубине живота.

Мои пальцы скользят по его груди, нежно прорисовывая чернильные линии, затем мой взгляд перемещается вверх, к тонкому шраму, рассекающему его подбородок. Не задумываясь, я скольжу рукой к его лицу, чтобы провести по этому любопытному шраму…

И что-то пробуждается внутри него. Дымка начинает рассеиваться, его мышцы напрягаются под моим прикосновением. Он перехватывает мое запястье, и его голубой эгейский взгляд устремляется на меня.

Мое сердце ударяется о грудную клетку, кровь грохочет в ушах.

Предупреждение громко звенит в маленьком промежутке воздуха между нами — перед тем, как он наносит удар. Гром гремит в его груди, его глаза затуманиваются, как во время бури, когда он хватает меня за руки и прижимает к мраморной стене.

Холод щиплет кожу, но я едва замечаю его на фоне огня, разгорающегося повсюду, куда устремлен его горячий взгляд. Я затаила дыхание, ожидая, что он скажет что-нибудь, что угодно, чтобы освободить меня от этого неизвестного лимба и того, что должно произойти.

Он напряженно молчит, пока его хватка на моих бицепсах ослабевает. Затем, с грубым прикосновением, на которое способен только мафиози, он проводит тыльной стороной своих забитых чернилами пальцев по чувствительной плоскости моего живота.

Дрожь пробирает меня до костей, а по плоти пробегают мурашки. Костяшки его пальцев тянутся вверх,