Письма на воде - Арина Холина

Мы вырастаем и становимся более щедрыми, раздвигаем рамки, учимся понимать мотивы чужих поступков, мы станем снисходительными, но так и не сможем понять людей, которые зубами держатся за свои недостатки.

– Что я могу сделать? Я такой человек. Вот так несправедливо обошлась со мной судьба! – говорят они.

Они боятся зеркал, потому что те отражают правду. Не то, как мы себя видим, а то, какими мы предстаем перед миром. Они не любят свои фотографии.

Они не выносят разговоры по душам – те отражают то, что происходит у них внутри.

Мы тоже боялись. У нас тряслись поджилки. Нервные пальцы двигались, как у пианистов. Но мы воевали. Сами с собой, со своим прошлым. Мы хотели другого будущего.

– Ты что, хочешь быть как Витя?! – подстегивали мы друг друга.

Витя – брат одной знакомой.

Тридцать семь лет, живет с мамой. Выучился на программиста, был сайентологом, потом увлекся парашютным спортом – подрабатывал инструктором, неожиданно решил стать боксером, передумал, подался в церковь, служил там сторожем, разочаровался, устроился в банк системным администратором, уволился, теперь чинит компьютеры на дому.

Его мать, женщина, похожая на гнома, вздыхает, затягивается тонкой сигаретой и говорит:

– Теперь я знаю, что была не права. Но что тут можно поделать?

Витя ненавидит ее. Вернее, то, что он испытывает к ней – глупая смесь любви и ненависти, которой обычно болеют подростки, – а ему уже тридцать семь. Он всю свою жизнь потратил на слезы, упреки, истерики и сожаления о том, что ему не повезло.

Люди не хотят преодолевать трудности.

Магическое мышление, такое соблазнительное в детстве, когда тебе даже не кажется, а ты уверен, что стоит лишь захотеть – и сбудется любая мечта, в одно мгновение становится твоим личным врагом.

Мы были другими. Терпели боль, если надеялись, что потом будет лучше.

Никита топтался на одном месте. Он выбрал наркоз – сражался с болью как умел.

А Ирочка что-то затеяла. Сказала, что хочет попробовать свинг.

Они выбрали по Интернету пару, которая живьем выглядела не совсем так, как на фотографиях. Жена оказалась привлекательнее мужа, хоть и набрала лишних пять-семь килограммов.

Они выпили много вина, и Никита никак не мог кончить. Он слышал, как стонет Ирочка, и думал почему-то о том, что Саша бы никогда на такое не пошла. Мысли о ней отказывались его покидать.

Ирочка затащила его в свинг-клуб. И если раньше Никита считал себя сексуально раскрепощенным, то тут очень быстро понял, что это совсем не так. У него было слишком много барьеров – и один из них отделял его от толпы обнаженных людей, которые занимаются сексом друг у друга на виду.

Ирочка предложила взять в кровать подружку.

– Что-то ты разошлась… – удивился Никита.

– Я хочу спасти наш брак! – рявкнула Ирочка.

Подружка ему не понравилась. Это была девушка с большой грудью, потными подмышками и намеком на усики. Не сказать, чтобы она была неприятной – обычная девушка, но почему-то Никите захотелось убежать. Спрятаться в гараже у Сережи, закутаться в плед, еще пахнувший Сашиными духами, и пить самбуку, которая нежно и вкусно уносит разум за пределы земных переживаний.

– Я так больше не могу, – признался он Ирочке.

– Хорошо! – откликнулась та, подкрасила губы и куда-то убежала.

Никита сразу и не обратил внимания, что жена реже бывает дома. Это было таким счастьем, таким облегчением, что он боялся спугнуть удачу.

Никто не кричал:

– Никита-а-а!

А когда он приходил к ней в комнату, не пищал тонким голоском:

– Сделай мне чаю…

И не орал из спальни:

– С одной ложкой сахара! Пастилу не забудь!

Ира просила его налить ей ванну. Принести чистое полотенце. Сходить в магазин за тампонами, молоком, зефиром в шоколаде – непременно со вкусом крем-брюле, взять в японском ресторане на вынос роллы.

Иногда Никите мерещилось, что он живет с инвалидом.

Однажды Ирочка позвонила ему на работу:

– Нам надо поговорить.

– Давай.

– Не сейчас, дома.

В обед она перезвонила:

– Ты помнишь, что сегодня должен приехать в нормальное время? Есть важный разговор.

Никита так испугался, что даже стал выяснять, что такое «нормальное время».

Она беременна?

Если бы Никита видел в зеркале себя таким, какой он есть…

Зеркало – это ведь не только стекло с амальгамой. Зеркало – это мир, который тебя окружает и от которого ты, подчиняясь законам преломления световых лучей, отражаешься, находя части себя в друзьях, любовниках, прохожих, в бликах витрин. Ты часто не узнаешь себя и ненавидишь тех, кто говорит тебе правду.

Как-то в магазине я шла себе навстречу, не зная, что передо мной стекло, а не проход в другой зал, и я не узнавала себя, пока не столкнулась с собственным отражением.

Никита видел то, что хотел видеть, поэтому он не обратил внимания на озарение, которым его наградили высшие силы. Он не задумался, что не хочет ребенка от Иры – так сильно не хочет, потому что уже нет семьи.

Еще несколько месяцев назад он воображал, что Ира родит ему наследника и уж точно никуда тогда не денется, и у него будут жена-домохозяйка, и теща в помощь, и няня…

А сейчас он ничего не хотел, потому что с ребенком ему будет не выбраться. Ирочка, ее родители, отеческий долг – он с этим не справится.

Никита лишь сказал себе, что быть отцом – большая ответственность и неожиданность, поэтому он и волнуется.

Он купил цветы. Конечно, Никита был не уверен, что Ира беременна, но цветы никогда не помешают.

– Нам надо расстаться, – сказала Ира, положив букет на стул.

– Что? – Лицо у Никиты вытянулось.

– Никита… Ты все слышал.

– Но ничего не понял, – нахмурился он.

– Я от тебя ухожу.

– А что случилось-то?

– У меня есть кто-то еще.

– Да ладно тебе? – расхохотался Никита. – Какой мужик…

– Это не мужик.

Никита молчал, как ему почудилось, несколько минут.

– Не мужик? – уточнил он.

– Я – лесбиянка, – гордо произнесла Ира.

– Ты хотя бы представляешь, что скажут твои родители?

– А ты что, хочешь меня запалить?

– Нет, вообще-то… Но когда ты успела?

Никите хотелось громко хохотать. Ира – лесбиянка? Конечно, она любила секс пассивно, лежа на спине, но любила! Секс с мужчиной. Он подумал…