Пустое сердце Матвея. Часть 2 - Ашира Хаан

— И что? — резко спрашивает Матвей, не давая ей закончить фразу. — К чему ты решила этим поделиться?

Марта смотрит прямо, не смущаясь от его резкости, будто все понимает.

— К тому, что я знаю, что такое быть нежеланным ребенком, Матвей. Но никогда не буду винить в этом женщину, которая не сумела полюбить меня. И не буду винить мою сестру.

— Святая Марта! — выплевывает он.

Хочет — презрительно. Но получается нервно. И от этого Матвей внутренне морщится, раздражаясь на самого себя.

— Нет. — Марта все еще спокойна. — Это просто мой выбор. Любить женщин, даже когда они делают мне больно. Это выбор, Матвей. Понимание и выбор.

— Тебе легко говорить… — начинает он, но видит, как за ее спиной встает еще одна женщина и поднимает руку вверх, требуя внимания.

— Я тоже родилась от изнасилования, как и ты, — говорит она. — Мне тоже легко?

— Это другое, — цедит он сквозь зубы.

— Где же другое? Замуж за ублюдка мою мать не выдали, и то спасибо. Но она всегда меня ненавидела. По-настоящему.

Женщина закатывает рукава, показывая множество точек-ожогов на предплечьях.

Кроме них запястья пересекают несколько параллельных шрамов.

— Она тушила об меня сигареты, когда напивалась. Била, когда я просила есть. Говорила, что я даже кашляю совсем как он. А знаешь, что хуже всего?

— Что же? — раздраженно бросает Матвей, за малым не взбешенный этим вмешательством.

— Со мной случилось то же самое. Меня изнасиловали, и у меня родилась дочь. Прикинь? Наверное, ты думаешь, я тоже тушила об нее сигареты?..

— Нет, — твердо говорит Марта, оборачиваясь к ней. — Привет, Сашунь.

— Здравствуй, моя хорошая, — кивает та Марте. — Все верно. Я тоже иногда вижу в ее лице того урода. Но я не хочу, чтобы моя дочь ненавидела себя, как я. Поэтому я учусь ее любить, даже когда мне нечем.

Матвей сглатывает.

Ему не хочется смотреть на следы на белой коже, но взгляд возвращается к ним снова и снова. Ожогам явно много лет, но они все еще розово-воспаленные, как его шрамы на спине. Словно тело не дает шанса забыть.

— А я сама ненавидела свою мать, — раздается еще один женский голос от самой стены, но его обладательница не встает. — За то, что она говорила, что я сама виновата, что меня лапает отчим. А потом и его дружки. Их я не прощу никогда, а вот маму — простила.

— Да ладно? — Матвей все еще держит лицо, произнося это издевательским тоном.

Но вокруг слишком много женщин, в глазах которых он видит отражение знакомой боли.

— А я долго думала, что мама меня любила, — из задних рядов выбирается очень толстая женщина в необъятном балахоне.

Он бы никогда не посмотрел на нее в компании. Благо черная одежда удачно позволяет считать, что такие, как она, лишь часть интерьера.

— Думаешь, ты… — он хочет ее оборвать.

Но ее голос громче, и она просто продолжает, будто его тут нет:

— Она говорила, что всю жизнь мечтала о красивой доченьке. Жаль, что я не получилась такой, как она хотела. Она заставляла меня сидеть на диетах и бегать по утрам. Говорила, что раз уж я толстая, надо хорошо учиться, чтобы брать умом.

— Так-то она была права…

— Я совсем недавно поняла, что это не была забота из любви. Знаешь, как? — толстушка как будто не слышит его комментариев, и он даже не отвечает.

Но ей не нужен его ответ.

— Мама спросила меня, почему я не запретила сыну бросить бокс. И почему разрешила дочери покрасить волосы в зеленый. Что из них вырастет?! А я сказала, что люблю их любыми. Такими, как есть. Мама сказала: «Никогда этого не пойму!» — женщина делает крошечную паузу, потому что ее дыхание рвется, когда она говорит последнюю фразу: — …зато они поймут.

Матвей ищет правильные слова.

Чтобы просто ответить на это. И понимает, что не находит.

Потому что он ведь не может сказать, что это неправильно, что у него было иначе, что отец однажды достал ремень, когда он отказался ходить дальше в шахматный клуб.

Ведь тогда получится…

Что она права.

Пока он молчит, в зале становится шумно.

— Меня мама била скакалкой. За тройки.

— А меня папа — армейским ремнем! За то, что плохо ела!

— Мне наоборот — не давали есть, пока домашку не сделаю.

— Мама говорила, что хотела сделать аборт, но не успела.

Десятки женщин говорят одновременно.

Всем хочется поделиться своей болью. И этой боли слишком много.

Матвей отступает назад. Спотыкается о стул и с трудом удерживается на ногах.

Ему хочется закрыть им рот.

Всем.

Каждой.

Не может быть, чтобы они все говорили правду.

Их слишком много.

Или просто в феминистки идут одни поломанные?

Поэтому они ненавидят мужчин?

Он резко оборачивается, встречаясь взглядом с Алисой, которая щелкает по кнопке, останавливая запись. Она смотрит на него с грустной улыбкой, будто понимая, о чем он думает.

— А я жила в детском доме, — говорит она, и улыбка становится шире, словно ее это забавляет. — Меня забирали только на каникулы. Но не всегда.

— Это смешно?! — рявкает Матвей. — Почему ты ржешь?

— Нет. Смешно то, что ты думал, что уникальный и особенный. Только один ты страдал, только у тебя уникальная трагедия! Посмотри, — Алиса кивает на зал. — Почти всем есть, что сказать. Но между ними и тобой есть разница, Матвей.

Он пытается усмехнуться — и не может.

Мышцы лица заморожены, сведены каменной судорогой, чтобы не дать прорваться нарастающему горячему взрыву.

Дрожь расходится от глаз, которые жжет изнутри, и катится волнами по всему телу, заставляя мышцы мелко сокращаться, как от электрического тока.

— Ты не ангел, которого предали, — говорит Алиса, глядя прямо ему в лицо, и Матвей понимает, что она видит все, что с ним происходит. — Ты просто ребенок, который до сих пор ждет, что мама его обнимет и скажет, что очень сильно любит. Несмотря ни на что. Но тебе придется обнять себя самому. И пожалеть тоже.

— Нет.

Ему стоит всех сил, брошенных на сдерживание чувств, процедить это слово сквозь зубы.

Оно должно убедить ее сильнее всех горячих речей, но почему-то не получается.

Понимание, что она видит его насквозь — невыносимо.

Хочется вывернуться наизнанку, скрыться внутри себя.

Но он чувствует себя распятым на операционном столе под ярким светом ламп.

Кто угодно может увидеть, что у него внутри.

— Ты не хотел быть жертвой? — смех Алисы такой же горький, как