Призраки не плачут - Ли Энн

— Ему было семнадцать, когда он впервые приехал в город, мама. Семнадцатилетний бездомный и голодающий. И все просто… отворачивались. Учителя увидели, что он заснул на уроке, и написали ему предупреждение, вместо того, чтобы спросить, есть ли у него безопасное место для сна. Директор называл его нарушителем спокойствия каждый раз, когда он конфликтовал с Дэном, вместо того чтобы позвонить кому-нибудь, кто действительно мог бы ему помочь.

— Я не знала, что все так плохо.

— Никто этого не делал… А если и делал, то им было все равно. Потому что если бы ты действительно посмотрела… Если бы ты действительно увидела, что происходит… тогда тебе пришлось бы что-то с этим делать. И гораздо легче отвернуться и сказать себе, что это проблема кого-то другого.

— Это не…

— Честно? Нет, это не так. — Мой голос дрожит. — Весь этот город подвел его. Мы все подвели. И когда он, наконец, совершил что-то отчаянное, все сказали: «Видишь? Мы знали, что он плохой».

— Милая, ты не можешь спасти всех.

— Я не пыталась спасти его. — Я скрещиваю руки на груди, обнимая себя. — Я просто пыталась увидеть его. Относиться к нему как к человеку, который что-то значит. Этого было недостаточно.

— Это чуть не уничтожило тебя, когда он ушел.

— Он не уходил! — Теперь я кричу. — Его арестовали.

— Прости. Я знаю. И это было ужасно. Но сейчас я беспокоюсь о тебе. Я знаю, чего тебе это стоило, когда ты не смогла ему помочь.

— Я больше не та девушка.

— Нет. Это не так. Но у тебя все еще ее сердце.

Лазанья остывает на наших тарелках. Вино стоит нетронутым рядом с ними. Октябрьское солнце окрашивает все вокруг в золотистые тона.

— Мне нужно идти. — Я прохожу мимо нее, хватая свою сумочку с того места, где оставила ее на стойке.

— Лили, подожди… — Она хватает меня за руку. — Я не пытаюсь причинить тебе боль. Я просто … Я помню, на что это было похоже.

— Я тоже помню.

— Правда? — Ее хватка усиливается. — Потому что я не уверена, что ты понимаешь. Я не думаю, что ты помнишь, как все было плохо. Как я боялась за тебя. Просто… будь осторожна. Это все, о чем я прошу.

Она провожает меня до двери.

— Позвони мне завтра?

— Я так и сделаю.

— О, Лили? — Она касается моей щеки. — Я люблю тебя. Ты знаешь это, да?

Я прислоняюсь к ее ладони всего на мгновение. Затем отступаю, потому что, если я не уйду сейчас, я могу окончательно развалиться на части.

— Я тоже люблю тебя, мама.

Дорога домой проходит тихо. Я выбираю долгий путь домой, избегая Мейн-стрит и Сидар-стрит, избегая любого места, где я могла бы случайно увидеть его. Подъезжая к своему многоквартирному дому, я паркуюсь на своем месте и смотрю на свою квартиру через лобовое стекло.

Если я собираюсь пережить его пребывание здесь, мне нужно посмотреть правде в глаза. Я не могу убежать от этого, прячась за планами уроков и вечерами в кино. Я не могу притворяться, что прошлое не имеет значения.

Потому что это имеет значение.

Глава четырнадцатая

ЛИЛИ —17 ЛЕТ

Последние из студентов выходят из здания, их шаги затихают вдали. Я делаю вид, что переставляю вещи в своем шкафчике, но мой взгляд по-прежнему прикован к выходу.

Останься. Смотри. Подожди.

Сегодня что-то не так. Я наблюдаю за ним достаточно долго, чтобы распознать признаки. На последнем уроке он вцепился в парту так, что побелели костяшки пальцев. В какой-то момент его карандаш замер на середине предложения во время викторины, зависнув над страницей, как будто он забыл, как составлять слова. Его глаза постоянно закрывались во время лекции мистера Эдвардса, и я уверена, что это было больше, чем просто усталость. Казалось, он боролся за то, чтобы оставаться в сознании.

За обедом он не потянулся за половинкой сэндвича, который кто-то оставил на столике у двери в кафетерии, хотя я видела, как он на нее уставился.

Каждый маленький рассказ приводит к чему-то, что заставляет меня беспокоиться о нем.

Когда он наконец выходит из туалета, его ноги волочатся по полу, как будто сила тяжести обернулась против него. Одна рука держится за стену, и я уверена, что если он отпустит ее, то упадет. Каждый шаг, похоже, стоит ему чего-то жизненно важного, чего он не может позволить себе потерять. Я держусь от него на расстоянии и выхожу вслед за ним на улицу. Октябрьский ветер пробирается сквозь мою стеганую куртку, заставляя меня дрожать, но он, кажется, не замечает холода.

Он преодолевает половину лестницы, прежде чем у него подкашиваются ноги. Звук, который он издает, ударяясь о стену … Боже, этот звук … ранит мое сердце. Я не знаю, стоит ли мне подойти к нему или нет. Мы обменивались записками, но никогда не разговаривали. Он относится ко мне так же, как и ко всем остальным. … Как будто меня здесь нет.

— Эй. — Я говорю, прежде чем успеваю передумать. — Ты в порядке?

Когда его голова поднимается и его глаза встречаются с моими, мир вокруг меня перестает существовать. Я уже видела такие глаза раньше в документальных фильмах о зонах боевых действий, когда показывали кадры детей, которые видели слишком много, слишком молоды. Темные круги затеняют их, как синяки, но именно пустота в них заставляет мою грудь болеть.

Он выглядит затравленным, его глаза тусклые и безжизненные.

— Прекрасно. — Слово звучит как-то странно.

— Ты неважно выглядишь. — Мое сердце колотится так сильно, что мне интересно, слышит ли он это. — Ты выглядишь так, словно вот-вот упадешь в обморок.

— Не помню, чтобы я спрашивал твоего мнения. — Он пытается оттолкнуться от стены, но ноги предают его. На этот раз, когда он спотыкается, я оказываюсь достаточно близко, чтобы схватить его за руку.

То, как он вздрагивает, когда я прикасаюсь к нему, будет преследовать меня в снах. Он отдергивается, как будто мои пальцы обжигают его, но слишком поздно. Я уже почувствовала, как он дрожит, и какая холодная у него кожа сквозь тонкую толстовку.

— Когда ты в последний раз что-нибудь ел?

Вопрос повисает между нами. Его челюсть сжимается, на одной стороне напрягается мышца. Я смотрю, как он сглатывает, но мне не отвечает.

— У меня в машине есть батончики мюсли. — Ключи впиваются в ладонь, потому что я сжимаю их слишком сильно. — И вода в бутылках.

— Я не нуждаюсь в твоей благотворительности. — Его голос резок.

— Хорошо. Потому что