Моногамист - Виктория Мальцева

Времени долго думать нет, поэтому спрашиваю:

— Когда это нужно?

— В третье воскресенье июня.

— Да, я смогу. Предварительно… Но… я точно смогу. Обещаю.

— Ты умничка, Алекс… Знаешь, на самом деле именно ты самый занятый и самый ранимый и всех, но я знала, что именно ты не откажешь!

В итоге, в воскресенье утром мы едем в больницу втроём: я, Марк и Кристен. Марк всё же согласился…

Встречаемся у входа, Кристен вручает нам пакеты с игрушками.

— Почему не сказала, я бы сам купил?! — возникаю.

— Тебе итак некогда. То, что сам приехал, это ценнее. Среди волонтёров одни девочки-студентки, а нужны взрослые мужики, это ведь День Отца! Так что сегодня, ребята, вы будете отцами. Один день.

Марк стонет, я держусь, но ещё понятия не имею, что мне предстоит, и как это в итоге перевернёт мою жизнь.

В отдельной комнате с идеальными персиковыми стенами нам выдают костюмы — нечто вроде медицинского наряда, но из пёстрой цветной ткани с яркими рисунками. Такого же цвета круглые шапки, но мы с Марком отказываемся быть клоунами, отцами ещё куда ни шло, но клоунами… Хотя какая разница, главное детям настроение поднять…

Идём по длинному коридору… прозрачные боксы, за толстыми стёклами, в одиночных капсулах- камерах спрятаны дети… Боже мой… Если и существует на свете боль, то здесь её эпицентр… Безволосые, жёлтые, с серым оттенком детские лица, бесконечно грустные глаза, тех, кого удалось увидеть, но большая часть — просто спят, обвитые сетью медицинских проводов и трубок.

Как я понял позднее, не эти дети были нашей целью, кто-то нарочно провёл нас по тому коридору…

Мы попадаем в просторное помещение, украшенное к празднику и наполненное людьми. Тут полно детей, некоторые из них без волос, но не все. Эти дети сильно отличаются от тех, что мы только что видели в другом отделении — они просто дети, и ведут себя точно так же, как и здоровые. Милая девушка по имени Айрин объясняет нам правила и наши действия, дети носятся вокруг с криками, не давая сосредоточиться, я невольно улыбаюсь, но есть вопрос, которые не даёт мне покоя:

— Скажите, Айрин, а те дети, что мы видели в отделении, почему не здесь?

Она смотрит на меня с недоумением:

— Им нельзя.

— Почему?

— Потому что любой контакт с инфекцией может убить их. У многих уже просто нет физических сил, чтобы участвовать в подобном мероприятии. Большинство из них…

Она замолкает, а я с ужасом догадываюсь, что за слова она так неосторожно едва не произнесла вслух. И я впервые для себя открываю, что центр Вселенной вовсе не в женщине по имени Лера, и что боль одиночества — ничто в сравнении с детской болью, с болью родителей, теряющих своих детей от безжалостно пожирающего их рака, но самая большая боль, самая страшная, непреодолимая — это боль осознания своего полнейшего бессилия, невозможности сделать нечто, что принесло бы спасение…

Из состояния тотальной подавленности, такого словно я корабль, только что потерпевший кораблекрушение, меня выводит голос Айрин:

— Вот, Алекс, это Джош, Джош, это Алекс, он сегодня будет твоим папой! — я слышу эти слова как в тумане, потому что моё сердце и всю мою сущность сковала знакомая высасывающая душу тоска — тоска осознания беспомощности и сожалений.

Я плохо вижу, потому что картинка размыта, призываю своё мужское начало проявиться и заставить меня взять себя в руки. С трудом, но получается. Опускаюсь на корточки, живо моргаю, стараясь избавиться от остатков влаги в глазах, передо мной бледное лицо улыбчивого мальчишки… Светловолосого, голубоглазого, так сильно похожего на Лериного Алёшу…

— Привет, — говорю с трудом, но растягиваю губы в улыбке до возможного предела, говорят мышцы, ответственные за улыбку, посылают в мозг сигнал, блокирующий слёзы. И это действительно работает.

— Привет, — отвечает. — Я Джош! А почему ты плачешь?

Чёрт, от этих детей ничего не скрыть!

— Ты что! Я не плачу! Я ж мужик! — говорю и сам себе не верю…

— Да? А почему у тебя глаза красные? Ты думаешь, я умру?

— Конечно, нет! Вот глупость, — тут же прихожу в себя и искренне улыбаюсь — я создаю проблемы и их нужно срочно решать. — Просто вот эта тётя, — тычу пальцем в Кристен, — очень неуклюжая и наступила мне на ногу! Смотри, какая она толстая, ну просто слониха! Представляешь, как мне больно?

Тощая Кристен, модельной внешности, смеётся, знаю, что подбадривает меня, ведь сама всегда называла сердобольным, а всё равно приволокла сюда.

Но я с ней согласен: куда как проще откупиться благотворительностью, а ты попробуй, приди и посмотри своими глазами на детскую физическую и душевную боль, на безысходность и рвущее душу отчаяние на лицах их родителей…

— Мне 8 лет, — сообщает Джош.

Точно как Лериному Алёше сейчас, думаю.

— А мне 29, - улыбаюсь, беру его руку в свою — я очень люблю руки, особенно детские… Это всё воспоминания, уносящие меня в своё собственное детство…

Контакт ладоней и пальцев, обмен энергиями приводят меня в чувство, и я сегодня буду лучшим отцом из всех возможных!

— Мы выиграем все конкурсы! Не сомневайся! — сообщаю Джошу.

— На меня не сильно рассчитывай, — отвечает мне детская мудрость, — я отстаю в развитии!

На лице его довольная улыбка, такая, словно он сообщил мне о великом достижении. И тут, глядя на маленькое худое тело с тонкими руками и ногами, на восьмилетнего мальчишку, на вид которому больше шести лет и не дашь, я вдруг понимаю: он рад абсолютно всему, что происходит с ним, он радуется жизни, цепляясь за любое событие, происходящее с ним, он не унывает, потому что как никто осознаёт цену жизни! И ещё я понимаю, почему у этих детей такие странные глаза… Они мудрые! Контрастно взрослые взгляды на детских лицах… Им пришлось повзрослеть раньше, им пришлось задуматься о самых важных вещах тогда, когда думать положено об играх и развлечениях…

У Джоша нет отца, но сегодня у него самый лучший временный отец и это я! Мы побеждаем почти во всех испытаниях и конкурсах, Джош побывал на мне во всех возможных смыслах. Я был и лошадью под смелым рыцарем, и зайцем, и даже осьминогом. Детский смех и счастливые глаза — моя награда. Понимание человеческих смыслов, излечение от нелепой хандры по ничего не значащим причинам — мои трофеи.

Мы уплетаем за обе щёки печенье, запивая газировкой. В это особенное мгновение, где мы с Джошем внезапно оказались в относительном уединении, мальчишка задаёт мне самый важный свой вопрос:

— Алекс, почему мой отец бросил меня? Это потому что я отстаю в развитии, как думаешь?

— О, нееет! Он не бросил! Уверен в этом! Разве можно оставить такого сногсшибательного парня, как ты?

— Тогда почему он никогда не приезжает ко мне?