Ты постучишься в дверь мою - Мария Акулова

Ксюше тошно было каждый раз, когда она думала, как Иван ее предал. И Макс служил вечным тому напоминанием.

Данилов рекомендовал им с Иваном усилить охрану, предлагал государственную, но они отказались, а вот свою действительно усилили… По отдельности. И ждали…

Ксюша сама не знала, чего ждет она, может, какого-то божественного провидения, чтобы полегчало, отпустило, а вот Иван — ее шага навстречу. И еще немного нового покушения. Которое, вероятно, снова предстояло…

* * *

— Тихомиров, подписать надо…

Хозяева кабинетов менялись, а манеры посетителей — нет.

Как когда-то бесцеремонно вламывался в этот же кабинет, занимаемый Ксенией, теперь Кирилл зашел к Бродяге.

Вроде как к другу. Вроде как к умершему. Как-то воскресшему…

Он злился. Невероятно злился на Тихомирова за то, как он с ними со всеми поступил. За недоверие. За то, что окружающие его люди вдруг почувствовали себя подопытными кроликами, за которыми, наверное, интересно наблюдать и посмеиваться…

Их встреча после была… Далеко не теплой. Даже подрались. Такое за всю жизнь раз всего было и то по молодости, а тут… Кир бросил, что Бродяга повел себя с ним и Ксюшей, как последняя гнида, а Ване башку сорвало, потому что нет никаких «их с Ксюшей», потому что знал, как друг вел себя после его «смерти» с ней.

И винить не мог — не имел права, но злость спустить… Тут ему никто не запретил бы.

И Киру было, за что вновь обретенному другу сдачу дать, тоже злился…

А вот перед Ксюшей стыдно было. Он извинился позже, она клялась, что простила, да только… Прудкой все равно чувствовал себя редким мудаком, принявшим активное участие в ее срыве.

Возвращение Вани же значило для Кирилла одно: он снова должен отойти. Должен, потому что шансов совсем нет. Даже призрачных. Даже маленьких. И это тоже злило.

А что касалось продажи доли… После того разговора с Ксюшей эту тему он пока больше не поднимал. Запутался. Так же, как все в этом чертовом офисе.

Зашел в кабинет вроде как друга, бросил документы на стол, сам отошел.

Ваня конечно же заметил, как это было сделано — показательно зло, да только… еще и с Киром по десятому разу выяснять не хотелось.

Ксюши хватило…

— Она меня ненавидит… — подписал, сказал негромко, но Прудкой услышал, оглянулся, губы в усмешке скривил.

— А как ты хотел? Чтобы на шею бросилась? Это ты на ней женат восемь лет, не я, но даже я понимаю…

Договаривать не пришлось, Ваня и так все прекрасно осознавал, но…

Никто ведь не знал, что с ним творилось все это время. Никто не знал и знать не хотел, чего стоило принятое решение, чего стоило вынужденное заточение, чего стоило теперь имитировать спокойствие и принятие.

Бродяга не хотел жалости, но… Черт… Даже от друга не мог надеяться на поддержку. Единственного друга, на поверку оказавшегося… И злиться на него Ваня права не имел, но не выходило.

— Не ждал, что на шею. Просто… На развод подала…

Кирилл снова хмыкнул. Поколебался пару секунд, потом подошел, на кресло сел напротив, направил на друга саркастический, недоброжелательный взгляд.

— Приветствую в клубе, Тихомиров. Мы уже и на заседании были… Весело…

Язвил… Желчно так. Будто специально пытаясь и ему больно сделать — будоража, и себе — будя воспоминания.

Кириллу казалось даже, что их веселая компания превратилась в кружок мазохистов. Боль друг другу доставляют, и себе заодно, при этом получая не абы какое удовольствие.

— Что делать, Кир? — Бродяге же, видимо, действительно хреново было, потому что… Кир не помнил, чтобы друг на него таким взглядом смотрел… Побитой собаки.

— Бороться, Вань. Что еще остается? — и он… снова выбирал дружбу. Когда одному из них плохо — второй всегда выбирает дружбу.

И отступает, если речь о любимой, недосягаемой девушке.

Поддерживает, если совсем туго.

Подбадривает, когда даже сам не верит, что все будет хорошо.

— Главное… Не дохни больше, Тихомиров. С тобой плохо. Но без тебя совсем труба…

