Плюсы неразделенной любви - Бекки Алберталли

Наверное, у нас все будет хорошо.

16

Я просыпаюсь рано. Кэсси спит. До работы еще несколько часов, так что я беру охапку разных тканей и спускаюсь в гостиную. Хочу сделать гирлянду. На пинтересте таких полно. А нужно всего-то нарéзать несочетающихся по цвету лоскутов и вперемежку привязать к ленточке.

Впрочем, сосредоточиться у меня не получается. Все время вспоминаю вчерашние слова Кэсси. Слушай, без обид, но как ты думаешь, чего мне хочется: красить гребаные банки с тобой и бабулей или тусить со своей девушкой?

Просто глупость, которую она выпалила из злости. Сейчас уже все в порядке. Надо отпустить и забыть.

Но меня до сих пор задевает. Кэсси приравняла меня к бабуле. Мы для нее – нежелательные персонажи. Как будто я назойливая младшая сестра, которая портит ей праздник. Близнецы должны относиться друг к другу иначе.

Я стараюсь сосредоточиться на приятном бодром звуке, который издают ножницы, разрезая ткань. Шурх. Но в голове бушует такой вихрь, что я почти ничего не замечаю. Даже приближения Патти: я осознаю, что мама рядом, только когда она уже нависает надо мной.

– Ух ты. Это что такое?

Я подпрыгиваю:

– Ой, привет.

Она отбрасывает подушку в сторону и садится на краешек дивана.

– Можно посмотреть?

– Конечно. Это для свадьбы.

Я показываю ей картинку в телефоне.

– Роскошно.

– И очень легко делается. На неделе уже закончу.

– Замечательно, – говорит она и издает странный звук – нечто среднее между смехом и вздохом. – Уже меньше трех недель осталось, да?

– Нервничаешь?

– Оттого, что женюсь? Да нет. Но вообще есть кое-какие проблемы. Сейчас расскажу.

Я сажусь рядышком, скрестив ноги по-турецки.

– Ты про драму с тетей Карен?

– А-а, ну да. Мне жаль, что мы обсуждали это при вас.

– Не переживай. Мы бы все равно узнали.

– Как?

– Подслушали бы, – признаюсь я ей.

– Правда, что ли? – Она смеется. А потом кладет ладони на ноги и со вздохом подается вперед. – Да. Ты… Ты знаешь, как обстоят дела. Мама из-за этого очень расстроена.

– А она говорила с Карен?

– Вряд ли.

– Я бы не смогла выйти замуж без Кэсси, – заявляю я.

– О-о, котик… – Она убирает мои волосы в сторону и гладит меня по шее. – Да, это фигово. Но такое случается… Чем старше становишься, тем отчетливее понимаешь, что это не так… – Она задумывается.

– Хреново?

Патти слабо улыбается.

– Нет, конечно, это хреново. Очень хреново. Такое тяжело переживать. – Она склоняет голову набок. – Но мы уже не такие ранимые. В семнадцать лет каждое событие переживается как конец света. Или его начало. И это здорово.

Я киваю.

– Но знаешь… У Дини и Карен давным-давно все сложно. Очевидно, она так и не смогла принять ее ориентацию. Они уже не так близки, как раньше.

– А.

– Иногда так бывает. Люди взрослеют и отдаляются друг от друга.

Эти слова повисают в воздухе. Я ощущаю саднящую пустоту внутри.

Уже не так близки, как раньше.

Люди взрослеют и отдаляются друг от друга.

Конечно, я думаю о Кэсси.

Даже несмотря на то, что ни я, ни она никогда бы не поступили как тетя Карен. Настолько далеко мы никогда не разойдемся. Просто отдалимся.

С сестрами и братьями так всегда. Они женятся, заводят семьи и совсем забывают о том, как перешептывались на двухъярусных кроватях. Это неизбежно, как посадка самолета.

У мам есть наш с Кэсси снимок УЗИ. Мы прижимаемся к стенкам наших мешочков так, чтобы быть как можно ближе к друг другу. В отдельных кроватках мы никогда не могли уснуть. И в автокреслах всегда держались за руки. Даже ходить научились в один день – сначала Кэсси, чуть погодя я.

А теперь мы отдаляемся друг от друга крохотными шажками.

Кто-то к влюбленностям.

Кто-то к девушкам.

Я не говорю, что хочу, чтобы мы стали вторыми столетними сестрами Дилейни[45]. Я всегда представляла нас замужними, в собственных домах, с супругами и кучей клевых детишек. Просто я никогда не задумывалась о том, что будет этому предшествовать. О той части, когда мы превратимся в она и я.

Кэсси придумала этот нелепейший план – мол, давай встречаться с лучшими друзьями… Но, может, она права? Потому что она больше не со мной, ее поезд покинул станцию, и все, что я могу сделать, – это сесть на следующий в том же направлении.

Или нет. И тогда мы разойдемся.

– Ненавижу эту фразу, – говорю я. – Отдаляются друг от друга. Как будто мы корабли какие-то.

Патти смеется:

– А что ты имеешь против кораблей?

– Просто фразу ненавижу.

– Я понимаю.

Она обнимает меня за плечи и вздыхает.

Я прихожу на работу и вижу, что Рид разбирает витрину, приуроченную к Четвертому июля, разбавляя красные, белые и синие вещи предметами других цветов. Он оставляет мешковину и винтажные ящики из-под колы, но банки, разукрашенные под американский флаг, убирает в картонную коробку. Интересно наблюдать за тем, как он трудится. Рид гиперсосредоточен и аккуратен – словом, в ударе – и не замечает меня, пока я не подхожу совсем близко.

– О, привет! Ты пришла! – Он заворачивает последнюю банку в пупырчатую пленку и отодвигает коробку ногой. – Слушай, я должен тебе кое в чем признаться. Твое тесто для печенья – это лучшее, что я пробовал в жизни.

– Правда?

– Только о нем и думаю.

Я смеюсь.

– Вот это да…

– Молли, я не шучу. Никак не возьму в толк, как в этом мире могло появиться что-то столь прекрасное.

– А знаешь, у меня завалялась еще пара банок.

– Что? – Рид хватается за сердце.

– Заходи после работы, – говорю я.

И моментально об этом жалею.

Дело не в том, что я напрочь забыла об осторожности. Это-то как раз хорошо. Именно к этому я и стремилась. Только вот неосторожной я должна быть рядом с Уиллом. Потому что Уилл приблизит меня к Кэсси. А Рид отдалит.

И все же… Мое сердце бьется так сильно… Я открываю рот, чтобы что-нибудь сказать, но оттуда не вылетает ни звука. В голове тихо и пусто, словно на улице ураган, а я заехала в тоннель.

В общем, мне нужно что-то сказать, но для этого нужны слова, но ЧТО ВООБЩЕ ТАКОЕ СЛОВА?! А Рид смотрит на меня своими карими-прекарими глазами и с мягкой-премягкой улыбкой.

Не могу.

И вдруг… Я