Елена - Гоар Карлосовна Маркосян-Каспер

молчок. Не будет переводить бумагу, для производства которой рубят деревья, высокие, стройные, зеленые, выделяющие кислород и озон деревья, на описание вещей, не только описанных и прописанных до мельчайших подробностей в тысячах, если не мириадах книг, но и зафиксированных визуально, так что по самому обыкновенному ТВ, разве что в ночное время, можно увидеть все бывшие таинства ars amandi не просто в натуре, но и под микроскопом, телескопом, через бинокль, подзорную трубу и перископ. Словом, предоставляем выбор вам, читатель, вы вольны прочесть или просмотреть соответствующую сцену в любой книге или фильме, удовлетворяющим вашему несомненно изысканному вкусу, либо просто сконструировать ее в вашем наверняка богатом воображении, можете на несколько минут закрыть глаза и представить себе все, что угодно (и делать это по ходу чтения хоть каждые пять страниц). И мысленно вставить продукцию фантазии собственной или какого-либо признанного миром мастера в наш текст, мы с радостью и готовностью даем вам свое на это соизволение. А засим вернемся к нашей истории. Тему эротики, впрочем, мы покинем не сразу, дабы у читателя все же не создалось представления о Елене, как некой порнозвезде, а объясним, что несмотря на свое, по армянским меркам, более чем бурное прошлое – если б вы знали, читатель, какие взгляды порой кидали на Елену блюстительницы нравов и какие сплетни распространяли на ее счет! – она была женщина армянская, яблочко от яблоньки, доподлинная дочь своей застенчивой и, по большому счету, целомудренной мамы Осанны, выросшая в атмосфере давления и зажимания, а следовательно, задавленная и зажатая при всем своем свободомыслии, впрочем, и само это свободомыслие было армянским, иными словами, могло именоваться таковым только в Армении, поскольку даже в страшном сне она не могла б себе вообразить, что звонит матери на манер северных (не обязательно эстонских) школьниц и небрежно сообщает, что проведет ночь с приятелем, если она с кем-то и проводила ночи (хотя обычно все происходило днем и второпях), то тайно и в период, когда родители были в отъезде или, в крайнем случае, на свадьбе, где предполагалось гулять до утра. И это дважды разведенная женщина? – спросите вы (последний вопрос, дорогой читатель, не то наш роман превратится в пресс-конференцию). Да. Такова армянская реальность. За разведенной следят еще строже, ибо главного вещественного доказательства ее алиби уже нет, и ее жизнь должна быть прозрачна, как стеклышко, дабы чести того, кто, несмотря на наличие прошлого (не прошлого греха или заблуждения, а просто прошлого), рискнет ввести ее в свой дом, не грозил урон, какое-либо неприятное открытие в виде не освященной загсом связи. Так вот на неосвященные связи свободомыслия у Елены еще хватало, но на разврат, извините, уже нет. А что в Армении считается развратом? Да почти все, что выходит за рамки предельно суженной и упрощенной основной процедуры. Так что ее путешествие по стране страсти было не самым легким, и она с завистью поглядывала на лишенных предрассудков местных женщин. И окружавшая ее действительность представлялась ей прямо-таки раем для мужчин. Правда, только вначале. Позднее в этом раю обнаружилась какая-то несообразность. Не тот колорит. Окрас. Ибо среди высоких плечистых, мужественных викингов с квадратными подбородками и стальными глазами выявилось множество экземпляров того самого пастельного оттенка, который именуется по-разному в России, Эстонии и Англии, но ничем не отличается по сути. Ну не парадокс ли?! В Армении, где женщины для молодых неженатых мужчин практически недоступны, гомосексуалист – редкость, а тут, где достаточно протянуть руку… Тут их была масса, даже среди приятелей Олева имелась парочка – парочка не в количественном смысле (хотя в количественном тоже), а в прямом, он, художник фильма, который Олев собирался снимать, и он, художник фильма, который… это, дорогой читатель, не эхо, а… А проблема. Впрочем, похоже, проблемой подобные вещи представлялись только Елене, здесь к ним относились спокойно, толерантно, и чем дальше, тем толерантнее, более того, толерантность эта, как и везде в Европе, потихоньку превращалась почти в воодушевление. Елену это пугало. Никогда прежде не интересовавшаяся научной фантастикой, теперь она нередко задумывалась над будущим, и ей не добавляло оптимизма воображаемое зрелище торжества сексуальных меньшинств над большинством, и дело не в предрассудках или предубеждении, она исповедовала веру, которую можно бы выразить в четырех словах «хорошо то, что естественно», а будучи врачом, отлично умела отличать естественное от извращенного. Конечно, она помалкивала и принимала тех самых нестандартно окрашенных приятелей Олева радушно и «политически корректно», как пишут в либеральных газетах, и скорее скорбела о них и других им подобных, а также еще не подобных, но обреченных подобными стать, ибо deest remedii locus ubi, quae vitia fuerunt, mores fiunt[24]. Впрочем, уж эта проблема лично ее не касалась, и лишь научный интерес заставлял ее порой размышлять над странностями физиологии и психологии. А времени для размышлений у нее теперь было в избытке. Учить язык целыми днями трудно, кухня и прогулки тоже не занимали всего массива свободного времени, который у нее появился, и ей оставалось только размышлять или читать книги, взятые в библиотеке. В библиотеке, поскольку до ее появления в квартире Олева не было ни одной, даже самой завалящей брошюрки на русском языке, что не удивительно, ибо Олев по-русски практически не читал, разве что в случае крайней необходимости (что объясняло некоторую однобокость его интеллектуального багажа, имея возможность прочесть на эстонском писателей, о которых Елена и не слышала, он почти не знал почему-то обойденных переводчиками Мопассана или Золя, выученных Еленой чуть ли не наизусть еще в десятом классе, когда тома собрания сочинений того и другого гуляли по школе, непрестанно переходя из рук в руки), в пору недолгого благоденствия Елена успела купить пару десятков книг, но их она давно выучила наизусть, а на новые приобретения денег даже не намечалось. И тут у нее появилось развлечение. Подоспел квартирный вопрос.

Cave ne cadas[25], – кричал римскому триумфатору раб, шествоваший за его колесницей. Олеву и прочим голосовавшим на выборах за победителей, этого не говорили даже шепотом. Гордые, ставшие хозяевами в своей стране, завоевавшие свободу (так они считали, забыв, что свободу подарили им в девяносто первом так же, как пятьдесят с небольшим лет назад отняли) они сами выбрали тех, кто лишил их права быть хозяевами в собственном доме.

– Черт, – сказал Олев, яростно швыряя газету на пол. – Черт бы их подрал!

– Что такое? – спросила Елена.

– Закон о реституции!

Закон о реституции… Чем или кем он был продиктован, то ли неодолимым