Отражения - Екатерина Соловьёва

— Привет. Знаешь, когда разделываешь морского гребешка, — он говорил, не оборачиваясь, будто был в её жизни каждый божий день, как воздух или солнечный свет, — надо правильно отделить ногу от мантии, а мантию от тела. Вообще в гребешке съедобно всё, но я решил взять на ужин самое вкусное. По рецепту миссис О'Нил… это моя секретарша, если ты не знала… так вот, по её рецепту гребешка стоит сбрызнуть лимоном и сунуть в печь прямо на раковине. Но мне пришло в голову перед этим обернуть гребешка тонким слоем бекона. Кажется, так будет вкуснее. Что скажешь?

Люциус обернулся к ней. Гермиона прижималась к косяку так судорожно, что сразу стало ясно: она боится. Боится, что странный сон вдруг развеется и снова наступит жестокая реальность.

Он отставил кастрюльку и подошёл ближе, вытирая руки полотенцем.

— Позволь узнать, что тебя так задержало? Ты прекрасно знаешь, где кухня…

Гермиона медленно покачала головой, решительно поставив шкатулку на стол.

— Возможно, благоразумие? Ищете повод, чтобы снова подать на меня в суд, мистер Малфой?

— Этот кретин подал на тебя в суд? — Люциус презрительно фыркнул, и в белых прядях сверкнули отблески каминного пламени. — Жалкий трус! Надеюсь, моя невестка сделает из него мужчину. Ну или хотя бы человека. Кстати, Драко в твоём мире вполне приличный сын. Во время нашей беседы он всего лишь раз порывался вызвать колдомедиков, когда я сообщил о том, что у него будет мачеха. Но мы поладили, и он был так любезен, что согласился погостить сегодня у Паркинсонов… Что с тобой?

Гермиона внезапно почувствовала, как подгибаются колени от его слов — они проникали в самое сердце, заставляя его биться сильнее и кровоточить. Она судорожно схватилась за ручку двери, теряя сознание, всё вокруг плыло дымным облаком, и девушка не сразу поняла, что это от слёз.

«Моя невестка… Жалкий трус… Этот кретин… Что с тобой…»

Последняя фраза доносилась эхом, и понадобилось какое-то время, чтобы понять, что Люциус беспрестанно повторяет это, склонившись над ней и осторожно придерживая за талию.

— Воды?

— Нет, — сухо выдавила Гермиона. — Просто вы на секунду напомнили мне одного человека…

— Это я, — с нажимом произнёс Люциус, — слышишь, Гермиона? Я пришёл к тебе.

— Этого не может быть. Медальон взорвался. И теперь больше…

— А не приходило ли тебе в голову, что в каждом мире есть своей медальон? — с напускной серьёзностью спросил Люциус.

Гермиона моргала, прогоняя непрошеные слёзы, пытаясь осознать его слова. Наконец она поднялась с его помощью, неверяще заглядывая в льдистые глаза.

— Тогда что же взорвало медальон в моём мире?

— Сначала я думал, твоё отражение. Она не хотела пускать меня сюда и взорвала медальон каким-то заклинанием. Но…

Гермиона прижала ладонь к губам.

— Нет-нет, — Люциус успокаивающе покачал головой, — всё кончилось хорошо. Она перекупила медальон у Уитмора, моего агента. Но Уитмор, подлец, обманул нас обоих, представляешь? Настоящий медальон всё это время был у него. И когда он попытался продемонстрировать его силу какому-то перекупщику в Лютном — бах! Разнесло всю лавку. Там-то я его и нашёл. Хвала Салазару, раньше авроров…

— И где же… Где же он теперь? — с замиранием сердца спросила Гермиона. — Сколько фейной пыли ты просыпал? Когда ты возвращаешься?

Люциус закрыл глаза и покачал головой.

— Я уничтожил медальон, хоть это и было нелегко… Но я не…

— Как?! Ты бросил всё? И Драко? Без надежды когда-нибудь вернуться?

— Я не мог иначе, — твёрдо ответил он. — Драко уже взрослый. А родителям нужно уметь отпускать своих детей…

В глазах Гермионы блестели слёзы.

«Как и детям пора отпустить своих родителей. Как мне — маму… Это он. Настоящий. Мой Люциус».

— Прости меня! — она внезапно разревелась, но ничего не могла с собой поделать. — Я бежала… Я так спешила… Но я не успела, медальон всё равно взорвался… И мне не жаль было променять весь этот мир на тебя!

— И мне, — тихо сказал Люциус, вытирая большим пальцем слёзы с её щеки. — Потому что ты для меня весь мир.

Гермиона со всхлипом смущенно опустила глаза: ожидать от него таких слов она даже не смела.

— Твои гребешки… Они сгорят…

— В самом деле… ты права!

Люциус вынул палочку из заднего кармана брюк и отправил порцию моллюсков из печи на тарелку.

Гермиона проводила внимательным взглядом гребешки и вдруг её осенило.

— Ты говорил, не умеешь готовить!

Люциус пожал плечами и лукаво улыбнулся.

— Так ты нарочно тогда меня обманул!.. Чтобы… Зачем?

— По-моему, всё очевидно. Мне хотелось, чтобы ты приготовила мне что-нибудь. Позаботилась обо мне. И мне понравилось.

Она с улыбкой покачала головой.

— Обманщик!

— Кстати, попробуй! Портал сработал рановато. Это наш ужин, и хотя я их готовлю только в третий раз, пахнут они вкусно!

Он взял с тарелки раковину с запеченным гребешком и полил сверху соусом, который размешивал в кастрюльке. Гермиона взяла лакомство и отправила в рот. Она жевала без особого энтузиазма, но потом даже прикрыла глаза от удовольствия:

— Вкусно! Очень вкусно! Можно мне ещё один?

Люциус ухмыльнулся, не скрывая самодовольства:

— Конечно, милая! Угощайся!

— С сливочно-сырной подливкой… — он протянул ей ещё одну раковину, и пока девушка с аппетитом жевала, облизнул указательный палец, испачканный в соусе, — м-м-м… кажется, действительно неплохо получилось. Надо бы белого вина к ним…

Люциус не успел дотянуться до палочки, как Гермиона вдруг взяла его за палец и обмакнула в соус. А потом облизнула — медленно, с наслаждением, закрыв глаза от удовольствия.

Люциус замер, не в силах отвести глаз от её губ, посасывающих его палец. Эта волнительная картина будила в нём аппетит иного рода. А как тёрся изнутри её язык…

— Вкусно… Очень вкусно!

Гермиона раскрыла его ладонь и целомудренно коснулась губами центра. От такого дикого контраста похоти и невинности Люциуса бросило в жар. Он в одно мгновение притянул девушку к себе и обхватил её лицо, покрывая его лихорадочными поцелуями.

— Сколько ночей без тебя… Сколько бессонных ночей! А ты ещё и дразнить смеешь?

Гермиона с тихим смехом обняла его, порывисто отвечая на поцелуи. Пальцы зарылись в его длинные шелковистые волосы. Она так долго ждала этого, что теперь было даже немного больно в груди от переизбытка счастья.

А Люциус, изголодавшийся не меньше, целовал жадно, прихватывая зубами нижнюю губу, проникая в её вкусный рот и пробуя её на вкус — снова и снова. Одной рукой он тесно прижимал к себе, а другой крепко сжал ягодицу, и Гермиона ощутила, как