Развод. Одинока. Свободна. Ничья? - Ксюша Иванова

Сама понимаю, что этот мой вопрос звучит так, как будто я уже сдалась.

А я и сдалась.

Он так горячо смотрит, что я не могу сопротивляться! Да и, если честно, не вижу смысла.

— Пусть только попробуют, — усмехается он, распахивая на мне халат. — Выгоню всех на хрен.

С восторгом смотрит на мою грудь.

Где Темнейшество и где восторг! Но это точно он!

— Ох, какой ты... жестокий...

Его глаза темнеют. Неожиданно скатывается с меня, садясь на диване. Вздыхает.

— Да, Ксюш, тут ты попала в точку. Я жестокий. И иногда бываю... как бы это сказать... Даже опасным. Если почувствуешь что-то такое, от меня исходящее, то...

Он делает паузу, и я обнимая его сзади за плечи, перебиваю со смехом, не веря, что он может хоть что-то сделать мне:

— Беги?

— Именно. И вообще, если поймешь, что я не совсем адекватен, бросай меня и уезжай. И там, на той карте, что я тебе давал, есть деньги. Они твои. Купишь себе квартиру, какую захочешь.

Не верю своим ушам! Что за разговоры такие странные? У нас вроде бы только-только что-то стало получаться, а тут речь сразу о деньгах пошла, о квартирах, как будто он хочет сразу предупредить, что эта идиллия не надолго, что я для него — явление временное.

Мне хочется убрать свои руки с его плеч и... да просто взять и уйти в свою комнату! Потому что идиллия безнадежно испорчена.

И мне так жаль, что даже слезы на глаза наворачиваются.

— Мне ничего не надо! Слышишь? Если ты думаешь, что я с тобой из-за денег, то...

— Нет, Ксюша, нет, — ловит за руку, тянет к себе на колени. — Ни на минуту так не подумал о тебе...

36 глава. Манипуляторша

— Тебе нельзя. Даже не смотри! — делает глоток вина из бокала.

Да разве же я на вино смотрю? Не-е-ет, конечно.

Слизывает капельку с нижней губки.

Моё тело невольно напрягается, подбираясь, как перед броском. И я бы уже давно "бросился" и "растерзал", но... мне нравится этот вечер, и то, что происходит с нами. Мне хочется еще растянуть вот это ощущение — словно предчувствие чего-то хорошего, еще лучшего, чем уже есть!

И я терплю из последних сил, чтобы не касаться ее, не обнимать, не целовать...

Но знаю, конечно, что впереди будет секс. И это как вишенка на торте.

Давно ли я пил по чуть-чуть, но каждый вечер? Давно ли это "по чуть-чуть" стабильно пару раз в неделю перерастало в "очень много"?

А сейчас мне и не надо. Мне и без спиртного — пьяно и сладко.

Я купаюсь в этом ощущении. В ощущении нужности, значимости для конкретной, определенной женщины. Нет, я не тешу себя надеждой, что она от меня без ума. Мне так и не надо. Мне и того, что есть пока за глаза.

Хотя нет! Надо! Потому что я от неё ещё сильнее без ума, чем раньше...

А она заботится обо мне.

Сама готовила ужин. Сама мыла посуду.

Зачем-то дважды померила мне температуру. Каждый раз, давая градусник, трогала губами лоб.

Принесла плед и укрыла меня...

Она заботится не так, как это делала Жасмин — вынужденно, потому что считала заботу обо мне своей обязанностью. И ничего не делала сверх нужного.

Не так, как Анаит. Вроде бы, как прислуга, но, конечно, всегда чуть больше. Скорее, как старшая сестра. И опять же так, словно я болен чем-то заразным, а она боится подхватить. То есть такая себе забота на расстоянии.

Здесь же... Искреннее беспокойство в глазах.

И третий раз за вечер ненавязчиво пытается заманить на обследование в больницу. Манипуляторша...

— Вот если бы мы сходили к доктору, и он сказал, что спиртное тебе можно, то тогда...

— Мне можно.

Мне можно, но я не буду. Почему? Потому что мне неожиданно приятно подчиняться этой женщине. Нет, не то, чтобы подчиняться, а просто... Дать ей возможность почувствовать, будто она управляет мною...

Я не хожу в больницы.

Чувствую, что если озвучу это ей, она не поймет. И в копилку моих странностей в её глазах добавится ещё одна.

Когда-то я провёл в ней безвылазно месяц. На моих руках там умерла сначала моя новорожденная дочь. Потом — моя жена. По моей вине.

Я не могу. Не вижу в этом смысла.

Досматриваем кино.

Ну, как досматриваем? Я бы и рад, честно! Но не слышу ни слова.

Слежу не за тем, что происходит на экране. Слежу за нею.

Мне кажется, она чувствует на себе мои горячие взгляды. Потому что то и дело закусывает губку. Потому что время от времени её пальцы поправляют локоны волос, собранных заколкой на затылке. Кончики крупных завитков касаются шеи...

Потому что, не отрываясь, смотрит в экран. И, такое ощущение, что почти не моргает.

— Вино нельзя... Тебя нельзя... Всё нельзя, — неожиданно для себя шучу я. — Вот она какая — жизнь в одном доме с женщиной!

— Эй! — ставит бокал на столик. Разворачивается ко мне.

Фильм идет своим чередом. Нескончаемый какой-то!

А мы снова зависаем друг на друге.

— А вот если мы..., - начинает она.

— Сходим к доктору? — с насмешкой перебиваю я. — Тогда всё будет можно?

— Скорее всего, да, — уверенно кивает она. Глаза смеются. — Но стопроцентной гарантии не дам.

— Это — дешевая манипуляция, между прочим! Но... Я готов торговаться!

Она становится на диван на колени и делает пару шагов в моем направлении.

— Да? — останавливается в десятке сантиметров от меня. — Каким будет предмет торгов?

Её халат завязан поясом и не имеет пуговиц. Это просто оружие массового поражения какое-то! Потому что он то вверху распахнется — и в вырезе становится видна грудь, то снизу распахнется до самых трусиков!

А я, между прочим, и так всё время в пограничном состоянии нахожусь между легким возбуждением и сильным.

И вот пока она двигается по дивану, снизу полы распахиваются!

И мне видно, как тонкая ткань беленьких трусиков выделяет губки.

Шумно втягиваю в себя воздух.

Заметив мой взгляд, тут же прикрывается халатом.

— Сними халат, — хриплю я.

— И за это ты завтра поедешь в больницу?

Ещё чуть-чуть и я соглашусь на все! Или... Что вероятнее, просто схвачу её и прямо вот здесь, на этом диване трахну!

Так, Алиев, убеди себя снова в том, что тебе нравится эта её игра! Ведь нравится же, правда?

Нравится. Очень. Но...

Можно ведь в