Не отпущу - Рика Аста

Боже, как же она была прекрасна в этой ледяной власти. Моя малышка не просила — она брала свое. И я был готов отдать ей всё: терминалы, счета, собственную жизнь. Я вглядывался в её глаза, и понимал, что готов стать её цепным псом, лишь бы она продолжала так на меня смотреть.

Моя одержимость в эту секунду сменилась чем-то куда более тяжелым и глубоким. Я понял, что не просто хочу владеть ею — я хочу заслужить её. Чтобы она когда-нибудь сама открыла мне дверь, без контрактов и угроз.

— Клянусь... — выдохнул я, и этот звук был похож на хрип тонущего, который наконец выплыл на берег.

Я чувствовал на себе ненавидящий взгляд её брата и тяжелое презрение отца, но мне было плевать. Лика — моя Мари — стояла передо мной, и в её глазах, кроме холода, я увидел отблеск того самого огня, который горел между нами в баре. Она не забыла. Она простила. Или, по крайней мере, позволила мне надеяться на это.

Я сжал кулаки, чтобы не сорваться и не прижать её к себе прямо здесь, на глазах у её семьи. Сейчас я подпишу эти бумаги, я отдам им имя того ублюдка, который украл её детство, и заберу её домой. Туда, где буду вымаливать прощение каждую ночь.

****

Прошло три дня. Брак с дочерью влиятельных людей нашего уровня, не заключается по щелчку пальцев. Три дня я не жил, а просто выжидал, пока юристы закончат возиться с бумагами. На четвертый вечер я въехал в ворота Ольшанских. Охрана расступилась — теперь я был не врагом, а зятем.

Я вошел в кабинет Максима. В комнате было душно от напряжения. Тесть сидел за столом, осунувшийся, с потемневшим взглядом. Саша стоял у окна, демонстративно игнорируя моё появление. А в кресле для гостей, скрестив ноги и потягивая коньяк, сидел Виктор. Тот самый «верный друг семьи», который девятнадцать лет сочувственно выслушивал исповеди Максима о пропавшей дочери.

Я молча подошел к столу и бросил перед Максимом папку. Тяжелый хлопок бумаги в тишине прозвучал как выстрел.

— Все здесь, — мой голос был сухим и жестким. — Счета, через которые Виктор переводил деньги за «содержание» Мари. Записи звонков. Признание посредника.

Виктор поперхнулся, коньяк плеснул ему на дорогие брюки. Он дернулся, его лицо из холеной маски мгновенно превратилось в серый кусок испуганного мяса.

Реакция Максима была пугающей. Он не ринулся на него. Он медленно поднял взгляд на Волкова, и в его небесно-голубых глазах я увидел, как за секунду выгорает целая жизнь, построенная на доверии к этому человеку. Его лицо превратилось в восковую маску, а пальцы, сжимавшие край подоконника, побелели так, что кости едва не прорвали кожу. Это было молчание человека, который уже вынес смертный приговор.

— ЧТО?! Это бред! Максим, ты веришь этому психопату?!

Саша отреагировал быстрее. Он сорвался с места, и я услышал, как хищно клацнул затвор его пистолета. Его черные глаза горели такой первобытной яродиной, что Виктор непроизвольно вжался в кресло, издав жалкий, хлюпающий звук.

— Ты... — прорычал Саша, и ствол уткнулся точно в висок предателя. — Ты все эти годы сидел за нашим столом, сука? Ты утешал мать, зная, где Мари?!

Волков пытался что-то выдавить, но под ледяным взглядом Максима и дулом Саши его голос превратился в невнятный хрип.

не стал слушать его визг. Я быстро поставил свою размашистую подпись под контрактом. У Ольшанских длинные руки, и я знал — к утру от Виктора не останется даже имени в реестрах.

— Разбирайтесь со своей «крысой» сами, — бросил я, уже разворачиваясь к выходу. — Меня ждёт жена.

Глухой удар за спиной и сдавленный, хриплый вскрик предателя оборвались так же быстро, как и начались. Я даже не обернулся. В этом звуке не было ничего нового — просто закономерный финал девятнадцати лет лжи. Ольшанские всегда умели зачищать свое пространство, и сейчас Саша делал то, что должен был сделать давно.

Я вышел из кабинета и плотно прикрыл за собой тяжелую дубовую дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в бесконечно длинном и грязном предложении. Всё. Счета закрыты, долги розданы. Тень Виктора, тень покойной бабки, тень похищения — всё это осталось там, в той комнате, вместе с яростью Максима

Дошел до её двери и замер на секунду, поправляя манжеты. Внутри всё еще горело то дикое восхищение её игрой, её силой. Я знал, что за этой дверью меня ждет не покорная кукла, а женщина, которая только что переиграла нас всех. И это осознание бодрило сильнее, чем любой триумф в бизнесе. В груди всё горело от дикой, концентрированной нежности, смешанной с восхищением.

Я рванул ручку и ворвался внутрь.

Мари стояла у окна. Она обернулась — бледная, застывшая, с тем самым взглядом, от которого у меня перехватывало дыхание. Я не дал ей сказать ни слова. В два шага преодолел расстояние и сгреб её в охапку, прижимая к себе с такой силой, будто хотел врастить её в свою кожу. Зарылся лицом в её волосы, вдыхая запах, по которому сходил с ума.

— А! — вырвался у неё короткий, сухой вскрик от неожиданности, но она не оттолкнула. Её пальцы мертвой хваткой впились в мои плечи, и я почувствовал, как всё её тело, до этого напряженное, вдруг обмякло, принимая мой напор.

Я отстранился лишь на долю секунды, чтобы поймать её взгляд — живой, искрящийся, без той мутной пелены «жертвы». И тут же впился в её губы. Поцелуй был яростным, жадным, со вкусом соли и долгожданной победы. Я целовал её долго, забирая каждый вздох, пока она не начала задыхаться в моих руках.

— Маленькая актриса... — выдохнул я ей прямо в губы, чувствуя, как моё сердце готово выскочить из груди от восторга. — Ты так красиво меня развела. Я ведь видел, как ты дрожала, вжималась в стены при моем появлении... Я почти поверил, что сломал тебя. А ты просто выжидала, пока я расслаблюсь, чтобы нанести удар.

Я снова прижал её к себе, почти до хруста ребер, наслаждаясь этой новой Мари.

— И видит бог, я в восторге от того, какая ты на самом деле стерва. Искать тебя было куда интереснее, чем