Одержимый - Ава Торн

Ее челюсти сжались.

— Так безопаснее.

— Безопаснее. — Я присел рядом с ней на корточки и вытащил веточку валерианы из ее кучки, растирая ее между пальцами. — Ты хотела сказать, трусливее.

При этих словах она вскинула взгляд, и я понял, что задел за живое.

— Я пытаюсь защитить…

— Себя. Ты пытаешься защитить себя. — Слова прозвучали резко, но я не стал их смягчать. Что-то жгло у меня в груди, что-то, что хотело хорошенько встряхнуть ее. — Ты помогаешь этим женщинам, но ведешь себя так, словно это грех, словно твои знания — это нечто постыдное, а не могущественное. Они могущественны, и именно это их пугает.

Она принижает себя. Делает себя ничтожной.

— Вот почему это опасно, — сказала Катарина напряженным голосом. — Ты знаешь, что они делают с женщинами, которые слишком открыто практикуют траволечение. Моя мать…

— Твоя мать отказывалась прятаться. — Я перехватил ее подбородок, поворачивая ее лицо к себе. — Она с гордостью заявляла о своих знаниях. Она помогала женщинам при свете дня, и да, за это они ее убили. Но она умерла свободной, Катарина. Она умерла самой собой. А не какой-то уменьшенной тенью, пытающейся незаметно проскользнуть через этот мир.

В ее глазах вспыхнул гнев. Да, наконец-то хоть искра непокорности.

— Она умерла с криками, в одиночестве на костре, на глазах у своей дочери. Прости, если я предпочитаю остаться в живых.

— Это не жизнь. — Я обвел рукой сад, ее разбросанные припасы, то, как она сгорбила плечи в тот самый момент, когда я бросил ей вызов. — Это выживание — и то едва ли. Ты могла бы сделать гораздо больше, если бы только перестала быть такой чертовски осторожной.

Скажи ей, — побуждало меня что-то внутри. — Заставь ее увидеть. Она растрачивает себя на осторожность, хотя могла бы быть великолепна.

— Я мог бы защитить тебя, — продолжил я, и слова теперь лились свободно. — Я защищаю тебя. Ты могла бы работать в открытую, учить других женщин. Используй мой авторитет, используй мое положение. Используй меня, Катарина. Хватит прятаться так, будто ты в чем-то виновата.

— Я и есть виновата. — Она отстранилась от моего прикосновения, крепко сжав руки на коленях. — Я помогаю женщинам лекарствами, которые Церковь запрещает. Я мечтаю о… — Но на этом она осеклась. Она была так близка к тому, чтобы увидеть правду, но пряталась за притворным неведением.

— Я делаю в точности то же самое, за что сожгли мою мать, Генрих. — На ее глаза навернулись слезы. — Единственная разница в том, что я делаю это достаточно тихо, поэтому они меня еще не поймали. Я все еще достаточно полезна, чтобы большинство держало язык за зубами.

— Тогда делай это громко. — Напряженность собственного голоса удивила меня. — Заставь их увидеть себя. Заставь их хотя бы раз бояться тебя, а не наоборот.

Она уставилась на меня так, будто я предложил ей самой поджечь себя.

Она не понимает, — пробормотал голос, и прозвучало это почти разочарованно. — Она все еще думает, что покорность спасет ее. Все еще верит, что если будет достаточно хорошей, достаточно незаметной, они позволят ей жить.

— Ты говоришь так, будто хочешь, чтобы я провоцировала их, — медленно произнесла Катарина. — Словно хочешь, чтобы я дала им повод…

— Я хочу, чтобы ты перестала извиняться за то, что существуешь! — Слова эхом отскочили от садовых стен. Я заставил себя сделать вдох, смягчить тон. — Каждое мгновение, которое ты проводишь прячась, — это мгновение, когда ты позволяешь им побеждать. Позволяешь им определять, кем тебе позволено быть. Разве ты не видишь? Они уже победили, если ты принимаешь их условия.

— Их условия — это выживание против костра, — сухо ответила она.

— Я защищу тебя. Я никогда не позволю причинить тебе вред.

— Ты не можешь этого обещать, Генрих. Ты… недостаточно могущественен, чтобы остановить их.

Вот оно. Истинное признание. И, возможно, когда-то это было правдой, что всего один священник не может остановить коррупцию Церкви здесь, в Бамберге. Но теперь я был другим. Я помнил ощущение идеального божественного света, когда задал слишком много вопросов и падал, падал, падал в правду. В правду, которую она тоже увидит.

— Ты и понятия не имеешь, какой силой я обладаю. — Я чувствовал, как она поднимается во мне сейчас, словно гнев, сотканный из золотого пламени, словно огонь и свет, способные уничтожить все, если я только позволю. Но она тоже носила это в себе. Ей просто нужно было это увидеть.

Я снова потянулся к ней, перехватывая ее руки, теребившие юбку.

— Что, если бы тебе вообще не нужно было, чтобы я тебя защищал?

— Что ты имеешь в виду? — Вопрос прозвучал тихо, но я услышал в нем интерес. Трещину в ее уверенности. Она жаждала этого, желала власти, как бы сильно ни пыталась скрыть это от самой себя.

Хорошо, — промурлыкал голос. — Сейчас. Надави на нее сейчас.

— Что, если бы у тебя была настоящая сила? — мягко произнес я. — Не просто травы и настойки. Настоящая мощь. Достаточная, чтобы защитить себя, защитить женщин, которые приходят к тебе. Достаточная для того, чтобы Фёрнер и ему подобные дрожали от страха.

Она совершенно замерла.

— О чем ты говоришь?

Я и сам до конца не понимал. Слова исходили от того, кого я пытался подавить, от тени, бродившей вокруг моего сердца. Но я знал, что они правдивы.

— Я говорю о том, чтобы забрать свое. То, что тебе причитается после всего, что они у тебя отняли.

— Генрих. — Она высвободила руки и резко встала. Пузырьки звякнули, когда их задела ее юбка. — Ты говоришь так… ты звучишь…

— Как кто? — Я поднялся и шагнул ближе. Она отступила на шаг. — Скажи это, моя голубка.

— Ты звучишь как… кто-то другой.

Ах, значит, она все-таки видела. Теперь я видел это в ее глазах. Она была умна, конечно же, она знала. Но она отрицала это, лгала не только мне, но и самой себе.

Надави сильнее. Она близка. Так близка к пониманию.

Но глядя на ее лицо — разрывающееся между гневом и ужасом — я почувствовал, как отступает спешка. Почувствовал, пусть всего на мгновение, что я снова стал самим собой.

Что я делал? Подталкивал ее к чему-то, чего сам до конца не понимал. Пытался вылепить из нее… что? Чего я вообще от нее хотел?

Всего, — прошептал голос. — Мы хотим всего.

— Прости, — пробормотал я, и сказал это искренне. — Я ненавижу смотреть на то, как ты принижаешь себя. Ты великолепна, Катарина. А ты прячешь все это так, будто этого нужно стыдиться.

— Потому что так оно и