Одержимый - Ава Торн

Вероятно, он умрет до заката. Мы обе это знали — сестра Маргарета и я, — хотя ни одна из нас не произносила этих слов вслух. Таково было негласное правило лазарета: надеяться до последнего вздоха, даже когда надежда была ложью. Особенно тогда.

Подоконник, казалось, пришел в движение, когда рой пчел опустился на него снаружи.

Я опустилась на табурет у его кровати и обмакнула тряпицу в миску с прохладной водой. Когда я прижала ее к его лбу, он инстинктивно повернулся к моей руке, отчаянно нуждаясь хоть в каком-то крошечном утешении. У меня перехватило горло.

Всего несколько недель назад я видела, как он смастерил меч из упавшей ветки и провел вечер, сражая невидимых драконов; его смех звонко и резко разносился в весеннем воздухе.

А теперь он лежал при смерти, его радостные дни свелись к тяжелым вдохам и стонам боли. Я провела пальцами по его пылающему лбу, и слезинка скатилась по моей щеке прежде, чем я успела ее остановить.

Он был таким маленьким под моей рукой. Таким хрупким. Кости его черепа казались под влажной тканью такими же нежными, как у новорожденного.

Почему Бог выбрал его для таких страданий? Какой грех мог совершить семилетний ребенок, чтобы заслужить этот медленный, мучительный конец? Священники сказали бы, что страдания — это дар, что они очищают душу, что боль Вильгельма готовит его к раю. Но я видела слишком много детей, умирающих в этом лазарете, чтобы продолжать в это верить. Я держала слишком много маленьких рук, пока они холодели.

Если это было Божье милосердие, я не хотела иметь с ним ничего общего.

Сестра Маргарета появилась за моим плечом, вкладывая мне в руки свежую прохладную тряпицу. Слезы наполнили ее глаза, когда она смотрела на Вильгельма, и она не пыталась их скрыть, как это делала я.

— Всегда тяжелее всего, когда они маленькие, — прошептала она.

Я не могла говорить. Если бы я открыла рот, то закричала бы, а начав, уже не была уверена, что смогу остановиться.

Она, казалось, понимала. Она всегда понимала. Ее рука на мгновение легла мне на плечо — твердая, пока я содрогалась от беззвучных рыданий, — а затем она начала петь. Я не узнала языка, но предположила, что он из ее родной провинции далеко на юге. Мелодия была мягкой и скорбной, колыбельная для умирающего, и тяжелое дыхание Вильгельма, казалось, немного успокоилось, когда ноты омыли его.

Дверь в лазарет с грохотом распахнулась.

В дверях стояла мать Вильгельма, ее лицо опухло и покрылось красными пятнами от слез, волосы дикими колтунами выбивались из-под чепца. Когда-то она была красивой женщиной, до того как смерть мужа оставила ее одну с тремя детьми и фермой, с которой она не могла справиться. Теперь она выглядела лишь оболочкой той, кем была когда-то.

— Вильгельм. — Его имя вырвалось из ее горла, сухое и пронизанное такой болью. — Вильгельм.

Она пересекла палату в три шага, оттолкнув сестру Маргарету с такой силой, что пожилая женщина пошатнулась и ударилась о стену. Я едва успела подняться с табурета, как она уже бросилась на кровать сына, сгребая его маленькое, переломанное тело в свои объятия с отчаянием, от которого у меня защемило в груди.

— Мой мальчик, мой сладкий мальчик, майн шац. Мама здесь, мама здесь…

Глаза Вильгельма приоткрылись. На мгновение что-то похожее на покой скользнуло по его лицу, когда он узнал ее. Его потрескавшиеся губы зашевелились, формируя слово, слишком тихое, чтобы его можно было расслышать.

— Не пытайся говорить, дорогой. Береги силы. С тобой все будет хорошо. Бог не заберет и тебя у меня. Он не может…

Но Бог мог. Бог забирал. Бог делал это прямо сейчас, с каждым хриплым вдохом, и никто из нас ничего не мог сделать, кроме как смотреть.

Сестра Маргарета поймала мой взгляд и кивнула в сторону двери. Никто из других больных сейчас не нуждался в нашем внимании. Я кивнула, хотя каждой клеточкой тела хотела остаться, подержать Вильгельма за другую руку, засвидетельствовать его уход, как я была свидетельницей ухода стольких других.

Я выскользнула в коридор, и не успела дверь закрыться за мной, как чья-то рука сомкнулась на моем предплечье.

— Катарина.

Голос Генриха. Но не его голос. Теперь под ним таилось что-то еще, нечто резонирующее в моих костях, как самая низкая нота соборного органа. Нечто такое, что я притворялась, будто не чувствую. Но оно становилось сильнее и больше не желало, чтобы его игнорировали.

Я обернулась и увидела его, стоящего в тенях коридора, и на мгновение — всего лишь на мгновение — что-то необъятное, ужасающее и прекрасное проступило в чертах его лица.

Затем я моргнула, и он снова стал просто Генрихом. Его темные глаза горели нетерпением, которого я никогда прежде не видела.

— Пойдем со мной, — сказал он. — Сейчас же.

— Я не могу. Маленький Вильгельм…

Его хватка на моей руке стала жестче — не болезненной, но непреклонной.

— Нам нужно кое-что обсудить. То, что не терпит отлагательств.

Я обернулась в поисках сестры Маргареты, надеясь найти предлог, но она испарилась, словно растворившись в воздухе. Будь проклята эта назойливая старуха.

Он потянул меня по коридору и завел в кладовую при монастырской библиотеке. Воздух здесь был густым и странным, тяжелым от запаха ладана и давления готовой разразиться бури, как за мгновение до удара молнии.

— Генрих, что…

— Ты видела это, не так ли? — Он отпустил мою руку и принялся мерить шагами комнату, каждое его движение было резким от возбуждения. — Сегодняшнее сожжение — это новые аресты Епископа. Все ускоряется, Катарина. Они больше даже не притворяются, что ведут расследование. Они просто указывают пальцем и выносят приговор.

— Они наконец-то перестали притворяться. — Мой голос прозвучал глухо.

— И при этом ты ничего не делаешь. — Он резко обернулся ко мне, и его глаза — Боже помоги мне, его глаза были какими-то неправильными. Зрачки расширились слишком сильно, поглотив карий цвет, пока не осталась лишь тьма. — Ты спасаешь по одной женщине за раз, пока сотни горят. Как долго ты будешь продолжать играть в эту игру?

— Это не игра, — ахнула я, опешив.

— Нет, разумеется, нет. — Воздух, казалось, сжимался с каждым его поворотом. — Я был терпелив с тобой, но у