Пара варвара - Руби Диксон

Это нехорошее чувство. Моя киска мурлычет веселую песенку, но я чувствую себя чертовски несчастной. Я просто зря проделала это путешествие, Хэйдена чуть не убили мэтлаксы, и я все еще резонирую с ним. О, и мои руки — отстой. Легкий вздох страдания вырывается у меня.

Все его тело напрягается, насторожившись, и он оглядывается на меня через плечо.

— У тебя болят руки?

— Нет, с ними все в порядке. Они онемели и покрыты слизью, но пока с ними все в порядке. Завтра я представляю, как хреново будет быть мной, но я стараюсь не думать об этом.

Он хмыкает и возвращается к ковырянию в огне реберной костью.

Извинение слетает с моих губ, но я сдерживаюсь. Я не ошибаюсь, говорю я себе. Он должен знать, что я не хочу его видеть.

Но потом я думаю о том, как он прижимал меня к себе после того, как мэтлаксы убежали, и гладил меня по волосам, как будто я была лучшей вещью после нарезанного хлеба. Настойчивое отчаяние в нем, когда он смотрел на меня сверху вниз, как будто все было правильно в мире, пока я была в безопасности. То, как он кормил меня кусочками мяса с такой интенсивностью, как будто весь его мир сосредоточился на том, чтобы кормить меня и заботиться обо мне.

Я неловко ерзаю на своем месте. Он сделал меня центром своего мира… и разве это не то, чего я всегда хотела? Парень, который ставил меня превыше всего?

За исключением того, что это Хэйден, и это усложняет ситуацию.

— Мне жаль, — говорю я после неловко долгого молчания еще раз. Я не думаю, что смогу вынести это, если он не будет разговаривать со мной всю ночь. Я не видела никого другого уже несколько дней, и именно поэтому я чувствую отчаянную потребность в том, чтобы он не злился на меня, говорю я себе. Если бы это был кто-то другой, я была бы так же несчастна.

Но потом я снова думаю о том, как он выглядел прямо перед тем, как прижал меня к себе.

Он хмыкает в подтверждение моих слов, но не оборачивается.

Очевидно, мне придется сказать больше.

— Это просто тяжело для меня, — говорю я ему, кладя руки ладонями вверх на колени, чтобы ни о что ими не удариться. — Я думаю… иногда я просто хочу высказаться о чем-то, понимаешь? Такое чувство, что каждый раз Вселенная решает мою судьбу за меня, и это становится плохой привычкой. — Когда он продолжает молчать, я добавляю: — Если бы ты мог вернуться и все изменить, разве ты не предпочел бы не резонировать со мной? Если бы у тебя был выбор?

— Нет.

— Нет? — я ошарашена его ответом. Ошеломлена… и странно довольна. Я смотрю на его спину, на его подергивающийся хвост, пытаясь понять. — Действительно?

Он медленно кивает в сторону огня, но я знаю, что кивок адресован мне.

— Я бы ничего не стал менять.

Ой. Тепло разливается по моей груди. Я думаю, что это первый раз, когда кто-то выбрал меня. Действительно выбрали меня, а не мирились со мной, потому что им пришлось, или потому что иначе чек на приемную семью не пришел бы.

— Спасибо, — шепчу я. — Это много значит для меня.

— Очевидно, что это не так, потому что ты бы не вернулась за мной. — Он снова сердито тычет в огонь. — Легко произносить слова, Джо-си. Совсем другое — иметь их в виду.

— Я знаю. Я знаю, что усложняю это для нас обоих. Я просто… мне нужно время, хорошо? Я немного стесняюсь того, что меня не хотят видеть после моего детства.

— А? — Он поворачивается, чтобы бросить на меня прищуренный взгляд через плечо. — Стесняться?

— Это такое выражение, — говорю я ему. — Застенчивая. Пугливая. Осторожная. Боюсь.

Он снова хмыкает, и наступает тишина. Затем он отбрасывает в сторону кость, которой подбрасывал в огонь, и встает. Он берет чашку чая, которую я не могу удержать, и подносит ее ко мне. Я отпиваю немного с его помощью, и он снова ставит стакан, затем присаживается рядом со мной.

— Почему ты такая… застенчивая?

Я пожимаю плечами и смотрю вниз на свои забинтованные руки, которые выглядят как самые печальные варежки на свете.

— Просто у меня было тяжелое детство. Такое случается со многими людьми.

Он выжидающе смотрит на меня. Когда я замолкаю, он жестом просит меня продолжать.

Я вздрагиваю.

— Пожалуйста, не заставляй меня говорить об этом.

Выражение его лица снова становится холодным.

— Как я могу понять, если ты не хочешь делиться?

Я с трудом сглатываю, в горле внезапно пересохло.

— Потому что это отстой. Потому что это было давным-давно, и я полна решимости не позволять этому вечно управлять моей жизнью. — Но он прав… он не может понять, как много для меня значит иметь настоящую семью, пока я не расскажу ему почему. — Это нелегкая история для рассказа.

Хэйден хмыкает в знак согласия и, к моему удивлению, протягивает руку, чтобы убрать прядь волос с моего плеча.

— Ни то, ни другое не мое, и все же я тебе сказал.

Справедливо. Я медленно киваю.

— Мои родители отказались от меня, когда мне было два…

Он прерывает, выражение его лица напряженное, как будто он должен уловить каждое слово.

— Я не понимаю.

О боже. Да, я могу догадаться, что что-то подобное не будет иметь для него смысла. В их маленьком племени каждый ребенок приветствуется всеми с радостью.

— Ну… там, откуда я родом, много людей. Сотни, и сотни, и сотни. Так много, что твой разум не может этого постичь. И иногда эти люди не… ответственны, я думаю. Люди, у которых я родилась, не хотели меня, и поэтому они отвезли меня в место, называемое государственным домом, и оставили меня там. С незнакомцами. — Заметив, что он нахмурился, я добавляю: — Государственный дом — это место, куда люди отдают детей, которых они не хотят, и оставляют их на попечение других.

Он хмурится еще сильнее.

— Это случается… часто?

— Не часто, но достаточно, чтобы там было много детей. И я была довольно несчастным ребенком. У меня было много ушных инфекций, и поэтому я всегда кричала и плакала. Никто не хотел долго возиться со мной. Я стала старше, когда у меня появилась первая пара приемных родителей, и, ну,