Черная Принцесса: История Розы. Часть 1 - AnaVi

со шкафом по памяти и знанию самого парня, находилась темная, почти что и черная стальная входная дверь с ручкой же под стать и обитая же изнутри черной кожей. Перед ней же, равно как и под ней, лежал черный коврик с низким и грубым ворсом. Походящим скорее если и не на мужскую щетину, то уж точно на наждак, чем и сам же «коврик». Ну а в самом углу прихожей у шкафа стояла напольная вешалка из той же самой темной стали, что и дверь. Но уже и для ежедневной небольшой как по количеству, так и по качеству верхней одежды на ней. И все. Ничего лишнего. Все же довольно минималистично и чисто по-мужски. Ведь и никакой забитости крышки тумбы всевозможной женской мелочью: от разнообразных расчесок, заколок, резинок до каких-нибудь косметических средств, флаконов духов да и всего же подчас остального наполнения сумки, что была вывернута наизнанку при поиске же все тех же ключей или телефона, находившихся, скорее всего и на тот момент, на самом же ее дне. И это же еще при лучшем раскладе. При худшем же — уже в руке или у уха. Ведь первый шаг к поиску затем очков не на голове, когда они же и на голове, таким образом был уже сделан. И ладно же если еще — солнечных. Это шаг номер два. А там. Сколько их еще будет или уже — каждая же решит для себя сама. Здесь же даже ключи висели на специально отведенном для этого месте. И только же сам шкаф вместе с тумбой был укомплектован и забит под завязку. Чистой и развешенной на отдельные деревянные или металлические вешалки верхней одеждой как альтернатива же ежедневной, как сам. С ровно разложенными же над ней на полке всевозможными и не головными уборами. Как и с сумками же — под. И такой же чистой, только и расставленной же на отдельных полках, выделенных в обувнице для каждого члена семьи, обувью. Остальное же, что не влезло или не было нужно пока на момент, висело в чехлах и стояло же в коробках соответственно у каждого в своем шкафу и в своей же комнате. Ничего не было разбросано и не лежало же бесхозным. Или сброшенным в спешке и оттого же еще не убранным. Чистота стояла идеальная — для мужчин! Но и убирались же они, скорее всего, не сами. Как и все же, в основном доверяя большую часть уборки специальной для этого службе. Но и что по части же глобального. За собой же, всем оставленным после себя и собой же, как было видно же невооруженным взглядом, следили и убирали сразу же и они. Не скупясь, а скорее даже и поддерживая чистоту и порядок в частности, наравне же с общими. Опять же, как все. Да и не все же доверять и делегировать другим. Что-то надо было уметь и делать же самим. Ведь свободное пространство ценилось ими ничуть не меньше, чем личное. Что одно же из другого по факту и вытекало. Да и так или иначе, а входило в частую и общую же юрисдикцию. На тот или иной момент времени.

Но Никите же сейчас мешало все и ничего же не помогало! И даже эта самая их дотошная чистоплотность-чистоплюйство. Мысли же настолько зашли далеко и глубоко в тупик, отбрасывая набор и редактуру текста Софии в дальний ящик, что ему бы впору было сорваться и пойти вновь убираться. Переделав же практически все, что мог и не мог и что сделал же еще далеко, задолго до этого: «Прибраться здесь и везде, во всей квартире, в своей комнате, переставить мебель и рамы перевесить, поменяв их местами, гардероб в шкафу, как и обувь же в тумбе пересмотреть и что-то убрать, либо же наоборот что-то в них или во что-то же одно добавить и пыль протереть, в конце-то концов, но перед этим же еще — ее найти бы было хорошо, поесть да наконец и снова же попить, сходить в ванную и туалет, по которому же уже кругу да и отвлечься же уже как-то иначе, может, уже и вздремнуть да и поспать уж нормально, выспаться, учеба ведь учебой и работа работой, но и отдых должен быть по расписанию, тем более у такого недооцененного труженика и перфекциониста, почти что и терминатора как я». Под конец же всего и всех ему и вовсе же начала мешать даже тишина. Когда, казалось бы, уже некому и нечему, и он нашел же все же в себе силы оторваться наконец от стола и вновь попытаться уйти в текст. Посчитав же и все упражнения на хоть и минимальное, но восстановление, выполненными. Да и себя же самого — вполне отдохнувшим. И вроде бы даже окунулся в него, погрузился в междустрочие и междубуковье. Междузначие даже! Но и тут же, как назло, только найдя секундный приют и сам же уют в тишине, тут же его в ней и потерял. И еще больше раздражился и разозлился, когда почти полностью оглох и перестал полностью слышать все и всех: от тех же часов и камина до людей. Как и видеть же ту же самую все комнату, сосредоточившись на и сосредоточив же всего себя в одной точке. Попав в полный вакуум. И что же тут плохого? Простор для фантазии и воображения. Никто и ничто ему не мешает. Как и он же сам себе уже не мешает. Но вот только если раньше эти самые раздражители и мешающие сбивали его и его мысли как самолеты. Не давая уйти в себя. А как раз таки и давая же работать. Сейчас же они отдали все то свое управление в его руки — и вот уже те же самые самолеты стали вертолетами. Ему же из всего и всех только и оставалось сейчас, что выяснить — куда бы только ногу или руку выбросить, чтобы упереться и приостановить эту пьяную вакханалию? А прежде всего и самого же себя, как основного и главного раздражителя себя же.

И вновь уткнувшись уже и пустым желтым взглядом, только и в свои же собственные ноги, обтянутые темно-синими узкими джинсами, подвернутыми снизу до щиколоток, он попытался сосредоточиться на них. Зависнуть просто и на нитях же в их ткани. Замереть и попытаться же подсчитать их, тем самым структурировав же свой мозг. Расставив все и вся по своим же местам и полочкам.