Грех во спасение - Ирина Мельникова

Митя застонал, как от нестерпимой боли, пытаясь отогнать воспоминания, и, стиснув кулаки, заскрипел зубами и шепотом выругался. Разбуженный Снешневич зашевелился рядом с ним и озабоченно прошептал:

— Что с тобой, князь? Тебе плохо?

— Ничего страшного! — успокоил его Гагаринов. — Сон не очень приятный приснился, но нам теперь другие не положены, лишили нас счастливых снов вместе со всеми титулами и званиями…

— Смотри, смотри! — перебил его поляк. — Нас обгоняет какая-то тройка, и кто-то машет из нее рукой! Неужели нам?

Действительно, их обошла сначала одна тройка, потом другая, и, как ни силился фельдъегерь их обогнать, сани с каторжниками остались далеко позади.

Первой станцией был Шлиссельбург. Митя до сих пор не был уверен, что их на самом деле везут в Сибирь, а не к месту своего заключения, и только тогда успокоился, когда сани благополучно миновали поворот к крепости.

Жандармы велели им выйти из саней и пройти в помещение станции. Там их быстро провели через сени в отдельную комнату. Фельдъегерь и сопровождавший осужденных жандарм вышли из комнаты, и сразу же в нее заглянул пожилой смотритель и тихо спросил: «Кто тут Гагаринов?»

Митя встрепенулся и привстал со стула. Смотритель кивнул ему на выход: «Давайте быстрее! В вашем распоряжении одна минута!»

Поддерживая цепи, которые мешали передвигаться, Митя поспешил к двери. И не успел он переступить порог, как к нему кинулся с объятиями Леонид Гурвич:

— Митя! О боже! Я тебя поначалу не узнал!

— Откуда ты взялся? — спросил его Митя, а сам быстро обшарил глазами комнату, но, кроме Леонида и старого смотрителя, никого не увидел.

— Не ищи, — глухо сказал Леонид и отвел глаза, — родители запретили Алине ехать, но тебе ведено передать пятьсот рублей и письмо от нее.

— Где оно? Дай его сюда! — потребовал Митя и выхватил из рук Гурвича небольшой листок бумаги. Развернул его и прочитал: «Если можешь, прости и забудь!» — И это все? — Он с недоумением посмотрел на своего старинного приятеля. — И это все, что я заслужил?

— Митя, — Леонид обнял его за плечи; — пойми Алину правильно, вам никогда уже не быть вместе, а девочке надо устраивать свою судьбу. Ты же знаешь, что приданое у нес не ахти какое, следом еще три сестры идут, поэтому ее родители так боятся всяческих скандалов…

— Я понял это несколько раньше, Леонид, и не питал особых надежд на то, что Алина осмелится разделить мою судьбу. Но разве она не могла приехать проститься со мной? Или она боится, что я буду обвинять ее или упрекать в чем-либо?

— Митя, она хотела приехать, но отец категорически запретил ей встречаться с тобой. Правда, Михаил Казимирович искренне озабочен твоим положением и велел передать тебе эти деньги…

Он протянул Мите пачку ассигнаций, но тот отвел его руку и с горечью произнес:

— У меня достаточно денег, и лишних мне не надо. Они понадобятся Недзельским на новые платья Алине. Ведь она должна блистать на балах, чтобы отхватить себе более удачливого мужа! — И, не попрощавшись с опешившим от его слов Леонидом, Митя вышел из комнаты…

За несколько верст до следующей станции их обошла стороной еще одна тройка. И вновь фельдъегерь попытался обогнать ее, и опять безуспешно.

На станции жандармы снова вывели их из повозок и повели в помещение. Поднимаясь по лестнице, Митя увидел двух крестьянок в надвинутых на самые глаза платках. Они стояли на площадке второго этажа, вплотную к перилам. Жандарм, поднимавшийся первым, сердито прикрикнул на них и попробовал оттеснить с дороги. Митя опустил глаза и вдруг заметил, что из-под юбок крестьянок выглядывают изящные дамские башмачки. Он вскинул голову. Перед ним застыли в оцепенении матушка и Маша.

— Митенька, — только и успела прошептать трясущимися губами Зинаида Львовна, а Маша в мгновение ока сунула ему в руки корзину с какой-то едой и быстро проговорила: «Помни про образок!» Более ничего ни мать, ни Маша не успели сказать. Жандарм оттолкнул женщин, они отступили в тень, и последнее, что успел заметить Митя, были — дрожащая рука княгини, которая пыталась сотворить крестное знамение, и полные слез глаза Маши.