Гнев изгнанника - Монти Джей

— Так дело в вине? — я насмешливо фыркаю, наклоняясь вперед и сжимая кулаки. — Какую бы вину ты ни чувствовала, ты свободна от нее. Я освобождаю тебя, Сэйдж. Отпусти это и оставь меня, блять, в покое.

Они смогли сбежать от своего прошлого.

А я все еще прикован к нему.

И что самое ужасное? Я даже еще не был жив, чтобы его увидеть.

— А что, если я скажу тебе, что могу гарантировать твое поступление в Стэнфорд следующей осенью?

Я замер.

Слова повисают в воздухе, и на секунду я забываю, как дышать.

— Как…

— Есть мало вещей, которых я не знаю и не могу узнать, Джуд, — она наклоняет голову, пристально глядя на меня. — Ты хочешь поступить в Стэнфорд? Рук – выпускник этого университета. Ты проучишься в «Холлоу Хайтс» всего год. Позволь нам помочь тебе в течение одного года.

В моем мире мечты – редкость.

И это единственная мечта, за которую я когда-либо цеплялся, – хрупкая и неуловимая, как попытка поймать дым голыми руками.

Шанс вырваться на свободу, оставить этот проклятый город и наконец-то жить по своим правилам. Без теней прошлого. Без призраков, шепчущих мне на ухо.

Только я и жизнь, которая, как я знаю, должна у меня быть.

Стэнфордский университет – мой билет в новую жизнь. Средство для достижения цели. Стипендия Стегнера4 для писателей? Вот что я действительно хочу.

Десять мест. Только десять. И если меня возьмут на одно из них, у меня будет два года. Два года, чтобы полностью посвятить себя единственному делу, которое никогда не покидало меня.

Писательству.

Когда кулаки отца разрывали меня на части, я собирал своим пером кровь и использовал ее как чернила. Когда огонь мести уничтожил мой дом и заставил меня неделями спать в грязной комнате мотеля «Шепот Сосен», слова были моим единственным компаньоном.

Сквозь каждый синяк, каждый шрам, каждый чертов сантиметр боли, который я терпел, писательство оставалось со мной. Оно никогда меня не подводило. Слова заполняли трещины в моей душе, а страницы вернули мне голос, который украл у меня мир.

Это единственная мечта, которая у меня когда-либо была, и я хочу ее так сильно, что чувствую, как она съедает меня изнутри.

Это единственное, что полюбило меня в ответ.

— Я останусь в общежитии. Мне не нужна твоя помощь, — вру я, сжимая челюсти.

Наши взгляды встречаются, и я знаю, что она это видит. Знаю, что не могу это скрыть.

Эта надежда во мне – надежда осуществить мечту – и она трясет ею передо мной, как гребаной морковкой.

— Декан – моя хорошая подруга. Я знаю, что ты пропустил срок подачи заявлений на проживание в общежитии, — бросает она мне вызов.

Я не стал подавать заявление в Стэнфорд, пока был жив отец. Даже не задумывался об этом. Я смирился, что останусь в «Холлоу Хайтс», прикованный к этому месту, потому что он нуждался во мне. Потому что уехать означало оставить его гнить в одиночестве в том доме.

А потом он умер.

Он умер, и когда приехала скорая, чтобы увезти его тело, я почувствовал что-то похожее на облегчение, острое и горькое. Я был рад, что он умер. На мгновение я вдохнул полной грудью. Больше не нужно было задыхаться в тумане его гнева. Я больше не чувствовал его рук на своей шее.

Его смерть разбила клетку, в которой я был заперт годами; разорвала цепи, которые, как я думал, я буду носить до самой смерти.

Я был свободен.

Но это произошло слишком поздно. Сроки подачи заявления кончились, и я застрял здесь еще на год, задыхаясь в этом аду. Еще на один год, прежде чем я смогу выбраться отсюда. Еще на один год, прежде чем я смогу даже подумать о том, чтобы оставить все это позади.

И я понятия не имел, как смогу прожить так долго.

Я скрежещу зубами, все еще борясь, все еще не желая, чтобы они победили. Они отняли у меня так много, а теперь не хотят оставить мне даже мое достоинство?

— Хочешь помочь? Тогда сделай то, что у тебя получается лучше всего, — я задираю подбородок, чувствуя, как слова царапают мое пересохшее горло. — Дай мне немного денег и уходи.

— Тебе не нужны деньги, — бормочет Сэйдж, медленно вставая и подтягивая сумку на плечо. — Тебе нужна семья.

Я смотрю на нее, нахмурив брови, пока она идет ко мне, выпрямив плечи и спину и выглядя так, будто она победила. Зная, что загнала меня в угол, из которого нет выхода.

Семья?

Она хочет, чтобы я присоединился к их игре в семью? Сидел за семейным столом, передавал пюре и делал вид, что не трахнул ее дочь из-за желания отомстить? Как будто одно упоминание о Фи не заставляет мою кровь закипать и не вызывает желание пробить кулаком ближайшую стену?

Она действительно думает, что я присоединюсь к их идеальной маленькой семье, буду вести себя так, будто принадлежу к ней, когда каждая секунда, проведенная рядом с ними, это как сидеть на зажженном фитиле? Притворяться, что я не несу на себе груз всех их неправильных решений, которые, кажется, вращаются вокруг меня?

Она сошла с ума, если думает, что я просто впишусь в их семью, как будто ничего не произошло.

Маниакальный смех срывается с моих губ, и я качаю головой, хватаясь за живот.

— Ты сошла с ума. Я не хочу быть частью этой гребаной семейки Брэди5.

— Жаль. Потому что мы – единственная семья, которая у тебя есть.

Ее слова перебивает звук документов о залоге, ударяющихся о металл скамейки.

Я не хочу переезжать в тот дом. Я не хочу играть с ними в семью.

Я хочу бороться, быть жестоким и сказать ей, чтобы она пошла к черту.

Но она держит мою мечту в своих руках. Прямо передо мной.

Она лежит на ее ладонях, ждет, когда я ее возьму, и у меня не хватает смелости от нее отказаться. Я не могу. Не тогда, когда это единственное, что я позволил себе захотеть в этой жизни.

Эта тайная, страстная вещь, которая принадлежит только мне, и я мог бы ее заполучить. Все, что