На твоей орбите - Эшли Шумахер

Глава 15

Нова

Мистер и миссис Джордан выводят южное гостеприимство на новый уровень. Они принимают нас буквально как родных.

Очевидно, что мы не можем остаться в собственном доме. По разговору медиков во время осмотра – когда Сэму на порезы накладывали мазь с антибиотиком, я держала его за руку, а родители крутились вокруг скорой, – я поняла, что огонь потушили через пятнадцать минут после того, как Сэм разбил окно.

– Молния, – говорит маме начальник пожарной команды. – Очень редкое явление. Наверное, еще и неисправная проводка или хреновые – прощу прощения, мэм – материалы. Неудачное стечение обстоятельств.

Оказывается, загорелись только часть чердака и место прямо за моей дверью.

Мама пыталась забронировать нам мотель в соседнем городе, но у них, похоже, тоже отключилось электричество – или они просто не отвечали.

После долгих переговоров (мама настаивала, что мы остановимся в мотеле, когда наконец сможем зарезервировать номер, а Джорданы с каждым разом все решительнее повторяли: «Совершенно исключено») мама сдалась, поблагодарила родителей Сэма и пообещала, что мы завтра же съедем в мотель.

Мы с Сэмом стоим в углу их кухни и смотрим, как препираются родители.

Они не замечают, что мы держимся за руки и что Сэм гладит мою ладонь большим пальцем.

– Только не этот мотель, Мара, – уже не в первый раз говорит миссис Джордан. – Нет. Его уже дважды закрывали из-за клопов.

Кажется, я упустила название мотеля. Мама вздыхает и говорит:

– Не стоит так беспокоиться, Дон.

Мистер Джордан стал Ки́том – общение быстро и неожиданно перешло на дружеский уровень.

Впрочем, в ту ночь, когда Сэм пострадал во время игры, мистер Джордан (Кит) был очень добр ко мне. Более чем добр. Логично, что и его жена, и атмосфера в их доме ему под стать.

Миссис Джордан («Дон, милая, зови меня Дон») обнимает меня за плечи:

– Ты в порядке, милая? Испугалась, наверное.

– В порядке, – говорю я. – Спасибо, что разрешили остаться у вас.

Она отмахивается, сжимает мое плечо и подталкивает меня к Сэму:

– Нам не сложно. Перестаньте извиняться. Мы рады вас принять. Так, наша гостевая кровать стоит в моей мастерской, правда, она односпальная. Отнесите туда свои вещи, и давайте это будет вашей базой, так сказать, на случай, если захотите побыть в одиночестве. Мара, ты можешь спать там. Нова, можешь лечь в комнате Сэма, а он поспит на диване.

Возобновляется добродушный спор. Мама говорит, что мы не хотим им мешать. Кит говорит, что мама мешает им только тем, что не соглашается с предложением.

А мы с Сэмом стоим в сторонке. Родители быстро успокоились на наш счет, когда врачи заверили их, что все в порядке.

– Мне жаль, что ты так испугался, – говорю я тихо, чтобы не услышали родители. – Молния.

Последнее слово произношу с вопросительной интонацией. Даже если у нас под кожей есть маячки, испускающие сигналы, как он узнал про молнию прямо перед тем, как она ударила?

Но Сэм ничего не отвечает.

– Как ты узнал? – спрашиваю я.

Он молчит секунду. Произносит со смирением в голосе:

– Я бегал по району.

Я поднимаю взгляд, пытаясь прочитать эмоции на его непроницаемом лице. Глаза его блестят, одежда все еще мокрая насквозь, а губы сжаты в прямую линию – возможно, это значит, что он волнуется, злится, утомлен, или не значит ничего.

– Как у тебя вообще нашлось время на пробежку после нашего… разговора? – спрашиваю я.

Еще одна пауза, в этот раз длиннее. Наверное, решает, насколько честным стоит быть. Я вижу, что ответ дается ему тяжело.

– Я пошел бегать именно из-за нашего разговора.

– В грозу? – Голос у меня недоверчивый, слегка злой. – А я-то думала, глупо – по деревьям лазить.

– А куда мне еще было идти? – В его шепоте тоже слышатся злые нотки. – Домой не мог. К забору не мог. И к… – Он резко замолкает, делает глубокий вдох и, кажется, считает про себя. Его губы шевелятся. – Прости, – наконец говорит он. – Прости, ты не виновата. Я поступил импульсивно, и это действительно было глупо. Но я поднялся на холм, увидел молнию и побежал к тебе.

Мне хочется что-то ответить, извиниться за то, как обернулся наш разговор – все тот же разговор, который повторяется из раза в раз, – или сказать, что надо было пригласить его внутрь и тогда ничего бы не произошло.

Но я молчу. Гремит гром, свет зловеще мерцает – раз, другой, – после чего все приходит в норму.

Родители тоже замолчали. Мы все смотрим на лампочки, как гадалки в кристальный шар, пытаясь определить, сможем ли в ближайшее время пользоваться телевизором и горячей водой.

Я привыкла видеть маму без пары в компании других родителей. Но ей нормально. По крайней мере, так она отвечает, когда я спрашиваю, не скучает ли она в подобные моменты по папе.

– Я не знаю, каким бы родителем он был, – говорит она. – Семья для меня – это я и ты. По нему я, конечно, скучаю. Каждый день. Но твоим воспитанием я всегда занималась одна. И мне так комфортно.

Интересно, правда ли это. Бывает, я замечаю, как она увязла в разговоре и ей хочется сбежать, но рядом нет другого взрослого, который пришел бы ей на помощь. Или как на школьных мероприятиях, когда родители рассаживаются парами, она сидит одна и выглядит одинокой.

Но здесь, в слабом свете уже не мерцающих огней кухни Джорданов, она совершенно не кажется одинокой. Наоборот. У нее странное выражение лица (наверное, из-за стрессового рабочего дня и максимально стрессового вечера), но поза расслабленная, а улыбка непритворная.

Несмотря на то что наш арендованный дом остался без электричества, а я едва не погибла, несмотря на грозу и на то, что пришлось таскать по мокрому асфальту вещи, которые могут нам понадобиться в ближайшие пару дней, несмотря на то что волосы у мамы мокрые, лохматые и по этой причине свисают до подбородка – чего она терпеть не может, – она выглядит… почти счастливой. Как дома.

И это совершенно не имеет смысла. Но потом я вспоминаю улыбку мистера Джордана («Кита», – вновь напоминаю я себе его голосом), его смех и то, как его глаза похожи на глаза Сэма, когда тот по-настоящему счастлив, и все понимаю. Дон тоже воплощение южного гостеприимства, она дарит тепло и уют, как шоколадное печенье в человеческом обличье.

Уже поздно. Слишком поздно для готовки, как заявляет Дон, поэтому, когда Сэм провожает нас в гостевую комнату и мы перетаскиваем сумки, которые пожарные великодушно помогли нам собрать, Кит собирает пожелания по пицце. Пока мы ждем доставку, Сэм достает чистые полотенца из шкафа в конце коридора и отправляет меня с мамой в ванную на втором этаже, где мы по очереди смываем с себя вымотавший нас день.

Мы сидим в гостиной вокруг телевизора, где шоу об американском футболе громко повествует о тренере из Британии. Едим пиццу и сырный хлеб из пластиковых тарелок с рождественскими картинками. На моей мальчик и девочка лепят снеговика. Мальчик совсем не похож на Сэма, а вот девочка – вылитая я, даже хвостики есть.

Дон замечает, что я разглядываю рисунок, и кивает мне.

– Любимая тарелка Сэма, еще с детства. Если знает, что она помытая, все тарелки перероет, чтобы ее найти.

– Мам, – стонет Сэм. – Может, не надо?

– Я просто поддерживаю разговор, Сэм, – говорит она.

Щеки его ярко краснеют, он избегает смотреть мне в глаза. Я смеюсь. Встречаясь взглядом с Дон, вижу, как ее дразнящая улыбка превращается в любящую, словно она действительно счастлива, что я здесь, а не просто пытается вести себя по-добрососедски.

Мне нравятся дни, которые расстилаются перед тобой, разворачиваются, словно любимое одеяло, и ты видишь, как пройдет каждый час, знаешь, что будешь делать, и тебя все это радует.

Такие дни, как сегодня, обычно нравятся мне меньше. Такие, что тянутся за тобой, а ты словно собираешь по нитке то, что раньше было твоим любимым пледом, а теперь превратилось в комок спутанной пряжи. От размолвки с Сэмом и пожара до настоящего момента – все было таким изматывающим.

Но почему-то сейчас, сидя на диване в чужом доме с чужой посудой