София и тайны гарема - Энн Чемберлен

— Газанфер, мой отважный лев, что с тобой? Я сделала что-то ужасное? Неужели мне нельзя было подать ей милостыню?

— Вовсе нет, госпожа. — Евнух стиснул зубы.

— Тогда что?

— Нельзя было подавать ее так.

— Ничего не понимаю. Объясни.

— Вы, конечно, не поверите, госпожа, но это плохая примета — подавать попрошайке милостыню из своих рук. Тогда несчастье, что преследует ее, перейдет на вас. Разве вы не заметили, что все эти женщины клали еду для нее на землю? — Несвойственная Газанферу многоречивость говорила о многом: похоже, евнух по-настоящему испугался. — Говорят… но вы вряд ли поверите или испугаетесь, если я скажу, что вы… вы можете в одночасье стать такой же отверженной, как она.

— Никогда не слышала о такой примете. Ну конечно, я не верю в подобную чушь! И никогда не поверю. И тебе запрещаю, слышишь?

— Машалла[9]. — Газанфер в знак повиновения низко поклонился.

Но что совсем не понравилось Сафие, так это страх, который шевельнулся в ее собственной душе, когда она беспомощным взглядом смотрела вслед старой нищенке, торопливо уходящей прочь с ее подносом в руках.

Сафия глубоко вздохнула раз, другой, пока не убедила себя наконец, что все это глупые суеверия, не больше. Подумать только, что выдумал евнух! Правда, она несправедлива к нему. Просто Газанфер заботится о ней, и сам не замечает, что в своем рвении порой заходит слишком далеко. Стало быть, следует позаботиться о том, чтобы впредь он не забывался. Впрочем, такое случается: очень часто, лишившись своего мужского достоинства, мужчина до конца своих дней остается сущим ребенком.

Но даже вновь обретя свое обычное хладнокровие, Сафия чувствовала, что не в силах стряхнуть с себя колдовское очарование, которым веяло от этого места. Что-то подсказывало ей, что Газанфер неспроста привел ее сюда. Сафия обернулась:

— Газанфер?

— Слушаю, госпожа.

— Кто она?

— Просто нищая старуха, которую Аллах благословил бедностью. Я не знаю ее, госпожа.

— Нет, я не о нищенке. Эта статуя… кто она?

— А, статуя… Ниоба.

— Ниоба… — Да ведь он же уже говорил, спохватилась Сафия. Какое-то неясное воспоминание пульсировало в ее мозгу. Наверное, она должна была понять, кто это, и без подсказки евнуха… Кажется, в каком-то богатом доме, еще в Венеции, она видела на стене фреску с классическим сюжетом. Только она никак не могла припомнить подробности. Сафия молча ждала, надеясь, что Газанфер напомнит ей эту легенду, не дожидаясь, пока госпожа не спросит его об этом сама. Почему-то ей не хотелось его спрашивать.

Так и вышло.

— Ниоба была просто женщиной. Обычной, смертной, не богиней. — Сафия невольно подивилась в душе: оказывается, ее немногословный евнух обладает талантом настоящего рассказчика! — Но боги благословили ее, одарив превыше всех остальных смертных.

— Одарили? Но чем? Богатством? Она была царевной? — Сафия почувствовала невольные угрызения совести, что вот так подгоняет его. Но если Газанфер будет и дальше рассказывать с той же сводящей с ума неторопливостью, то они, чего доброго, проторчат тут весь день.

Газанфер кивнул, но потом, помолчав немного, добавил:

— Не только. Боги послали ей много детей — семь сыновей и столько же дочерей.

— Машалла! — изумившись, ахнула Сафия. Честно говоря, в глубине души она была не так уж сильно уверена, что такое количество отпрысков в самом деле дар богов.

— Но она забыла…

— О чем забыла? — нетерпеливо переспросила Сафия, убедившись, что из молчаливого евнуха опять приходится вытягивать все по капле.

— Что за такую плодовитость ей следует в первую очередь благодарить богов. Но надменная Ниоба, забывшись, стала похваляться, что она выше богини Лето, матери Аполлона и Артемиды.

— И что же тогда случилось? — переспросила Сафия, поймав себя на том, что нервно ощипывает букетик чахлых астр, который принес ей Газанфер.

— Дети богини Лето решили отомстить за оскорбление чести своей матери. Взяв луки, они принялись выпускать стрелу за стрелой, пока все дети Ниобы не пали мертвыми у ее ног. Все четырнадцать.

— Машалла!

— Ниоба, забыв обо всем, кроме своего горя, рыдала день и ночь, оплакивая своих детей. Так продолжалось до тех пор, пока Творец, сжалившись над скорбью матери, не обратил ее в камень. Она плачет и до сих пор. Теперь Ниоба по крайней мере уже не страдает.

— Это и есть тот камень?

— Так гласит легенда.

Помня о том, что госпожа недавно уже выбранила его за страсть к глупым суевериям, Газанфер закрыл рот, ясно дав понять, что продолжать не намерен. Сафия догадалась: настаивать не стоит. Магия, которой веяло от этого места, странным образом подействовала и на нее. Здесь отовсюду исходило ощущение могучей силы. И это странным образом действовало на нее, лишая обычного мужества. Почувствовав, что потихоньку начинает поддаваться панике, Сафия мечтала только о том, чтобы побыстрее убраться отсюда. Но куда? Сейчас ей трудно было поверить, что она сумеет отыскать место, где ей удастся стряхнуть с себя наваждение или хотя бы, со страхом подумала Сафия, попытаться это сделать. Увидев появившегося Мурада с лошадьми, она чуть не разрыдалась от облегчения. Должно быть, с помощью своих офицеров принцу удалось-таки заново намотать на голову тюрбан: сейчас он выглядел таким же аккуратным, нетронутым и привлекательным, как и те блюда, к которым она так и не прикоснулась.

— В чем дело, любовь моя? — встревожился принц, помогая ей подняться на ноги. Если бы не Мурад, Сафия, скорее всего, так и продолжала бы сидеть в оцепенении, словно забыв, для чего ей ноги. — Что-нибудь случилось?

— Ничего. Совсем ничего, радость моего сердца. Просто немного соскучилась без тебя.

В первый раз за много дней она ничуть не покривила душой. Сафия прильнула к нему, забыв обо всем, и Мурад даже украдкой огляделся по сторонам, немного смущенный такой пылкостью своей возлюбленной.

Заметив приближение принца, все паломницы мигом разлетелись в разные стороны, словно стая ворон, испуганная приближением бури. Сафия, правда, подозревала, что они вернутся, едва увидев, что Мурад уехал, а с ними возвратится и колдовская сила, которая исходила от этого места. Но сейчас ей и самой хотелось уехать — уехать с ним, и как можно скорее.

Оставив Газанфера и нескольких слуг убирать остатки трапезы, Сафия позволила Мураду подвести ее к лошадям. Серая в яблоках кобыла приветствовала девушку радостным ржанием, и Сафия благодарно погладила атласную морду своей любимицы, с наслаждением вдохнув полной грудью запах лошадей. Это запах свободы, подумала она, запах бегства, возможность хоть ненадолго ускользнуть из гарема, из душных, жарких, опостылевших до зубовного скрежета носилок. Запах власти, наконец.