Там, где нас нет - Альвин Де Лорени

Но вот он, наконец, вскочил, пошатнулся, сделав пару шагов, рухнул в свободное кресло и, закрыв лицо руками, зарыдал в голос…

Помузицировали…

— Оме, — шепчу я, — простите меня… я не хотел…

«Это ты ещё романс Свиридова из «Метели» не слышал» — просыпается во мне постоянно бодрствующий кто-то. Да-да, сравнимая по воздействию вещь…

— Нет, оме! — Лисбет срывается с кресла, — Нет! Это вы… меня простите!

Целитель каким-то образом оказывается передо мной, сидящем на стуле, на коленях, с задранным ко мне, залитым слезами лицом:

— Оме! — Лисбет, не осознавая себя, судорожно пытается целовать мне руки, — Оме! Так не бывает, оме!..

Лисбет впервые в жизни пережил катарсис. А для эмоционального существа, живущего и воспринимающего мир через чувства — хоть он и целитель, это… Это что-то такое, что оказывает такое воздействие на сознание и подсознание, что… Вот возьми я сейчас и вколоти в его раскрытое сознание любую установку, да хоть Схолу взорвать, и он выполнит, а я займу его голове место идола, которому надо поклоняться. Но не буду я этого делать…

— Оме, — шепчу я прямо в мокрое от слёз лицо, удерживаемое мной в ладонях, — оме… перестаньте…

Целую истощённого эмоциональным всплеском целителя в лоб… Ох, оме, оме…

* * *

Гулкий бесконечный длинный зал с высоченными полупрозрачными куполами витражных потолков, полированый камень наборной мозаики пола. Иду не торопясь, как проглотивши лом, в двух шагах позади за левым плечом — Эльфи. Череда арочных окон, высоких, под стать потолкам. Цветные стёклышки оконных витражей кладут на пол разноцветные тени… Зал бесконечен. Дальняя стена его теряется далеко-далеко…

Огромный круглый стол зеркально полированного палисандра метров десяти в диаметре… Зачем им такой? Только представить, как с его середины пыль вытереть, страшно.

— Приветствую Вас, Ваша Светлость…

Глава LXVII

— Оме, к вам пришли, — в подвал заглянул Аделька.

Стряхнув с себя древесную пыль и опилки, я подобрал на сколоченном на скорую руку верстаке очки и вышел. Кто бы это?

Осветительный шарик вылетел за мной, погружая пропахшую сандалом и клеем глубину подвала в темноту.

Лизелот. Растрёпанный, смущённый и какой-то потерянный.

— Ваша Светлость, прошу вас, помогите, — мы сидели на скамейке в нашем дворике, — оме Лисбет… он после того… той музыки… которую вы нам… мы услышали… Он с тех пор и с постели не встаёт. Оме Лени приходил, смотрел… Здоров он… организм здоров… А оме Лисбет… лежит. Помогите, оме! Я уже всех, кого смог обежал…

Охо-хо-хо… Что там с Лисбетом такое случилось-то?

Ухватив Лизелота за плечо телепортировался к калитке домика целителя.

В спальне со светлыми обоями полумрак — шторы на окнах задёрнуты, Лисбет с головой накрыт одеялом — и как это ему не жарко?

Отпустив Лизелота ещё в прихожей, придвигаю стул и сажусь рядом с кроватью.

— Лизонька, ты мне попить принёс? — из под одеяла раздался слабый голосок омеги.

Молчу.

Лисбет не слыша отклика, но чувствуя, что рядом кто-то есть, выглянул из под одеяла.

— Вставайте, граф, нас ждут великие дела, — негромко говорю, присев рядом на поддёрнутый телекинезом стул и оглаживая растрёпанные волосы омеги.

— Ой, — пискнул Лисбет, затискиваясь глубже в постель и снова накрываясь с головой.

— Оме, зачем вы нас так пугаете, — говорю прòникновенно, играя на чувстве долга целителя, — на Лизелоте лица нет. Он весь город обежал. Меня разыскивал…

В постели тихо.

Осторожно отгибаю одеяло вниз, к ногам.

Оме Лисбет, в тонкой фланелевой пижамке, с закруглёнными кончиками воротничка обшитого цветной тесьмой, разрисованной какими-то котиками и погремушками — вот бы Венику таких пелёнок надыбать где — с прижатыми к груди кулачками и крепко зажмуренными глазами лежит на спине ни жив ни мёртв…

Вот ведь, детство какое, право… И это один из лучших целителей города!

Нет так дело не пойдёт! Приподняв омегу, сажаю его в постели. Вот так…

Наклонившись, вдыхаю запах омеги. Ребёнок, как есть ребёнок, даже молочком пахнет. У меня так Веник пахнет.

Лисбет, неожиданно, не открывая глаз, крепко хватает меня за шею. В ухо мне зашептали дрожащие губы:

— Оме Ульрих, вы… я… со мной что-то случилось, я… у меня в голове та музыка… Я ничего не могу с собой поделать. У меня всё из рук валится… Я заболел, да? Что это, оме? Что со мной? Оме…

Нд-а…

Предлагая ему прослушать настолько наполненное эмоциями произведение, я просто не мог предположить, что музыка так повлияет на Лисбета.

— Оме, — говорю прижавшемуся ко мне омеге, гладя его по волосам, — вы просто слишком близко приняли эту музыку к сердцу… Так нельзя… вы же целитель…

— Нет-нет, оме… я пробовал… Я много всего делал… Но музыка у меня в голове… И… я не могу больше, оме…

Ну, так… Бывает иногда такое, что привяжется какая-то мелодия и крутится в голове, выматывая и забирая силы. Тут либо пахать, так, что больше ни на что сил не останется, либо клин вышибать клином — начать гонять в голове другую мелодию. И они, как встречный пал, уничтожат друг друга.

Мелодия. Их есть у меня. Но…

Что бы такое ему рассказать, как бы подать эту мелодию? Сочинить всякое я могу в два счёта, но он ведь чувствует ложь. Хоть и будет это ложь во спасение.

Разве попробовать замешать правду (или то, что я считаю правдой) и ложь погуще? Так, чтобы они переплелись неразличимо. Конечно, привкус останется, но общее впечатление того, что я говорю правду, сохранится.

Тут ведь ещё, что важно? Важно, чтобы я сам считал правдой то, о чём говорю. Это здорово помогает вводить в заблуждение людей, искусников в том числе. Такой себе субъективный материализм должен быть — я придумываю и верю в то, что придумал — для меня это становится реальностью данной мне в ощущениях, а это, в свою очередь, убедит слушающего меня в том, что я говорю правду — ведь для меня это и будет правдой. Важно, не забыть, что объективная реальность не такова… но мы ведь, никому не скажем?

Вот если так:

— Знаете, оме, мне попадалась информация, но, возможно, я ошибаюсь, и это не так, — во как завернул — иди, разбери, правду я говорю или нет, — что если плыть всё время на запад. Плыть долго — месяц, два, три, то там, за океаном, можно найти землю…

Лисбет