Роман… С Ольгой - Леля Иголкина

— И? До конца сформулируй, будь добра.

— Мне двадцать три.

— Видимо, я тупой, кроме того, что злой, несдержанный и временами глупый. Я помню про твой возраст.

— Рано, — тяжело вздыхаю, объясняя.

— Мы предохраняемся, солнышко.

— Бывают осечки. Сколько раз мы теряли презерватив на старте? А когда ты ложишься рядом, я уже чувствую себя беременной, ещё по-настоящему не залетев. Ты водичку в кровати пьёшь, причмокиваешь и облизываешь губы, а я при этом испытываю виртуальный токсикоз и головокружение. Разве можно быть таким сексуально активным, Рома?

— Сейчас я, вероятно, должен испугаться? Поцеловал, засунув в рот язык, а тебя на девять месяцев раздуло? Сказал и совершенно не почувствовал дискомфорта в осознании сути замечательного события. Хочу детей, Оль. Мы с тобой это неоднократно обсуждали. И потом, ранний декрет, в сущности, неплохо. Отстреляемся, пока владеем силой, а потом будем лавры пожинать, рассматривая выводок бесенят, снующий у нас перед глазами, — его лицо странным образом просовывается по-змеиному вперёд. — Вкусно, между прочим, пахнет, — водит носом, раздувая ноздри, облизнувшись, мягко возвращается, будто бы становится на изготовку, занимая предыдущее положение за моей спиной. — Скорее бы!

— Ромка, не мешай, не отвлекай и не увиливай. Я только ощутила твёрдую почву под ногами, нашла хорошую работу. Давай повременим с рождением потомства?

— Да понял я, что в ближайшем будущем этому парню, — совершает бёдрами провокационное движение, от которого у меня закатываются глаза и замирает слабое дыхание, — быть в тройном чехле и плакать в трубку. Дубина, прекрати!

— Дубина?

— Только, чтобы тебя потешить.

Удивляет, если честно, как мужчины внимательно и ласково разговаривают со своей «промежностью». Холят и лелеют детородный орган, словно он живой, причем чересчур активный, но весьма ранимый.

— В гараже у Красова сосредоточена твоя хорошая работа?

— Это только начало. Зачем обесцениваешь мои достижения?

— Лёль, я не хотел. Не собирался тебя обижать, но больно на вас с Котяном смотреть. Он впахивает, как проклятый, ты что-то моделируешь, шипя в экран, разговариваешь с какими-то символами, словно дьявола из преисподней вызываешь, бьёшься из последних сил над заданиями, даже плачешь, а выхлоп нулевой. Чёрт возьми, это не фирма, а какой-то балаган. Благоустроенный вертеп. Сколько вас там?

— Какая разница, — бурчу обиженно, отставляя нижнюю губу.

— Можно я «брынькну»?

— Укушу! — предупреждаю, клацая в воздухе зубами.

— Всё! Вопросов больше не имею, — убирает палец. — Принято! А теперь, солнышко, напомни, что ты спросила, — хихикает, как идиот. — Там, если я не ошибаюсь, было что-то о пробелах в моём воспитании. Вернёмся к этому моменту, если не возражаешь? Умоляю-заклинаю, только матери не говори, а то…

— Если ещё раз скажешь «жрать», то моментально, — провернувшись, умудряюсь приложить лопаткой по его лицу, — получишь по сопатке. Охоту грубо выражаться отобью. В прямом смысле этого слова.

— Боюсь, что аж кушать после не смогу!

— Грубиян и самодур. Юрьев, как я могла выйти замуж за тебя?

— Ума не приложу, — он передёргивает плечами, изображая удивление. — Вероятно, виноват наш профессиональный шарм, — я слышу нотки гордости в тихом голосе и чётко произнесенных словах. — Не смогла устоять перед насыщенным цветом моей формы, да и задница у меня что надо. Ты повелась на внешность и погоны, Оленька, а потом расклеилась, познакомившись с душой. Увлажнилась, когда я за руку тебя взял, и содрогнулась, пребывая в наслаждении, когда поставила подпись в амбарной книге, в нужном месте.

С последним, между прочим, полностью согласна! Истина. И без дополнений.

— И всё-таки. Не жрать, а как? Как нужно говорить?

— Кушать?

— Нет, мужчина, снова мимо. Даю минуту на размышление. Время пошло.

— Если ты не перестанешь умничать, предупреждаю, что в качестве меры пресечения намерен запросто употребить тебя, а уж, как это будет выглядеть или называться, по обстоятельствам кому-то будет всё равно, — сжав руки у меня на талии, почти впечатывает в себя. — С огнём играешь, девочка, и не задумываешься о последствиях. Итак, как долго ждать то, что ты готовишь? Вот уж поистине заварили кашу.

— По внешнему виду и по вкусу я предполагаю ещё пять минут. Не больше. Отлично, курсант Юрьев, сегодня гораздо лучше, чем вчера. Ты хорошо справляешься с заданиями и почти не ошибаешься. Всё вовремя и без промедлений. Пару индивидуальных занятий, но под присмотром профессионалов, конечно, и можно считать, что ты с честью и достоинством прошёл курс молодого бойца, дежуря со мной на кухне. Усложним, пожалуй?

— Про огонь повторить?

— Наверное, не стоит, — пытаюсь выкрутиться, чтобы выпрямиться и ровно стать. — Не налегай, тяжело тебя держать. Уже побрился?

— Так точно.

— Рубашку сменил?

— Так точно. Лёль?

— Угу?

— Ты моя жена, а не мама. Что за тон, в самом деле? Побрился — не побрился. Помылся — не помылся. Теперь вот до рубашек дошли.

— Знаешь же, что я терпеть не могу, когда у мужчины…

— Смотри-смотри, — он тычет пальцем в раздувающуюся молочно-яичную массу, над которой мы колдуем уже битых полчаса.

Подходящий час, вероятно, пробил. Наступает время принятия окончательных решений — наш с Юрьевым критический момент.

— Перец! — свободной ладонью шлёпаю по мужскому бедру.

А Ромка, кажется, замешкался.

— Перец, кому говорю! — по столу стучу, резной ручкой отбивая чёткий ритм. — Рома, в чём дело? — скосив глаза, смотрю.

— Одну минутку, солнышко, — муж ослабляет хватку, убирает руку с талии, куда-то шустро отбегает, где-то громко рыщет и что-то, видимо, берёт. — Есть! — запыхавшись, опускает перечницу на стол. — Это?

— Хорошо, — довольно расплываюсь. — Ром, не надо.

Его прикосновения опасны, а жалящие поцелуи, которыми он покрывает мою шею, способны начисто лишить разума и вызвать у меня в крови всплеск абсолютно неконтролируемых в его присутствии гормонов.

— Не надо? — на одну секунду отрывается лишь для того, чтобы горячими шершавыми губами тронуть открытую ключицу и мурашками покрытое плечо. — Лёль, здесь же никого. Чего ты?

— Пора на работу и…

— Мы быстренько, — я снова чувствую его стальную хватку на себе. — Только не кричи, — его желание, по ощущениям, слишком велико, к тому же что-то твёрдое нагло упирается в мою поясницу, продавливая позвонки. — Ты сегодня долго?

— Как обычно.

— М-м-м, — кто-то недоволен, но сильно возбуждён.

— Про рубашку помнишь?

— Про что? — обняв мою кисть, вцепившуюся в лопатку, помешивает виртуально в воздухе густеющий омлет.

— Заедем в магазин перед пикником? Хочу что-нибудь свеженькое тебе купить.

— Договорились. Свеженькое?

— Форма, форма, форма. Я уже забыла, как ты выглядишь, когда не в ней.

— Окей.

«Ромочка, не приставай к жене. Ты Олю отвлекаешь» — мягкий низкий голос раздается из другой