Смертельные Игры Дона - Джуди Хейл

— Ты потрясающая, София Лорен.

О Боже мой.

Я снова таю, тем более, точно знаю, что он имеет в виду мои корни, те части меня, которых люди научили меня стыдиться.

Я чувствую гул сексуальной энергии, искрящейся в воздухе вокруг нас. Это заставляет все мое тело сверхощущать прикосновение края юбки к бедру, шелковистость перьев Джорджа, легкое прикосновение тепла к щеке, когда Нико выдыхает.

Я помню ощущение его рук на мне, собственническое прикосновение его рта к моему, легкое жжение от его зубов, впивающихся в мои губы.

Он тоже помнит — я чувствую это по притяжению, которое словно магнитная сила между нами.

— Поставь его, — шепчет он.

Я отпустила Джорджа, даже не заботясь о том, что минуту назад пыталась помешать ему сбежать. Он немедленно возвращается в свой бассейн с водой, как будто раскаивается в содеянном.

Нико падает передо мной на колени и поднимает юбку. Он лезет в нагрудный карман за чем-то. Мгновение спустя я вижу, что это мои нож и набедренная кобура. Он медленно, не торопясь, застегивает ее вокруг моего правого бедра, пока я дрожу от желания.

Закончив, он берет меня за руку и долго смотрит на розовый заживающий шрам. Затем он поднимается на ноги, встает и делает шаг назад.

— Одна неделя, Софи. Подумай о том, чего ты хочешь, buonanotte34, — говорит он, наклоняясь и прикасаясь большим пальцем к моей травмированной нижней губе.

А потом разворачивается и уходит.

Проклятие. Проклятие. Проклятие.

Глава 13

Нико

— Ваш брат поймал его для вас, синьор Вителли, — сообщает мне Сальваторе, когда я вхожу в облицованный алюминием склад для документов. Он почти встает на носочки.

Я уже давно потерял энтузиазм по отношению к темным аспектам своей работы, но сегодня вечером в моих пальцах чувствуется легкое беспокойство, как будто они все еще жаждут того, что будет дальше.

— Grazie35, Сальваторе, — говорю я, ступая по эпоксидному полу и направляясь к стальной двери в задней части здания, ведущей вниз, в комнату с бетонными стенами. В комнату, в которую я заходил уже много раз.

Сальваторе следует за мной, затем бросается вперед по лестнице, чтобы открыть дверь в бетонную комнату.

Внутри стоят два стула, один из них стальной, привинченный к бетонному полу и покрытый пятнами ржавчины от крови. На стальном стуле сидит мужчина, к которому я пришел, он привязан к стулу наручниками на лодыжках и запястьях. Томмазо Барзини — один из солдат Романо и человек, убивший Лео.

Его раздели до боксеров, а во рту у него тряпка. На левом глазу ужасный багровый синяк — скоро это будет наименьшая из его травм.

— Я подумывал о том, чтобы упаковать его для тебя в подарочную бумагу, fratello36, но у меня именно сегодня закончились бантики, — говорит Данте.

Он стоит справа от Барзини, скрестив руки на груди.

Я киваю и выдавливаю полуулыбку.

— Можешь идти, Сальваторе, — говорю я, оглядывая своего гостя на вечер.

Несмотря на его энтузиазм, я не в настроении для публичной казни. Особенно при участии Сальваторе.

Его выражение лица на мгновение меняется, но он кивает и, не говоря ни слова, выходит из комнаты.

Дверь за ним закрывается, но я едва слышу это, глядя на Томмазо Барзини. Хотя он смотрит на меня вызывающе, его дряблое тело скованно, плечи сгорблены, колени сжаты вместе, икры впиваются в стальные ножки стула. Он пытается спрятаться, избежать того, что приближается.

Я молча отвожу взгляд и поворачиваюсь к стальному столу у дальней стены, где разложены все инструменты, которые могут понадобиться мужчине. Ножи. Плоскогубцы. Молоток с шариковой головкой и гвозди длиной три дюйма. Несколько длинных тонких иголок. Однако нет пистолета — это была бы слишком легкая смерть.

— Ты убил человека, который работал на меня, — говорю я, идя через комнату к столу. В моем тоне нет ни эмоций, ни ярости, ни удовлетворения. Ничего. Я научился хорошо скрывать эти вещи.

Барзини не издает ни звука, но я, не глядя, чувствую на себе его взгляд. Он наблюдает за каждым моим движением, пока я провожу пальцами по короткой рукоятке боевого ножа самого маленького размера, лежащего ближе к краю стола.

— Итак, — продолжаю я, — сегодня ты умрешь. Ты не сможешь сбежать. Никто за тобой не придет. И ты уже знаешь, что я человек, лишенный милосердия.

Я оставляю боевой нож, который слишком похож на нож Софи, чтобы находиться в этой холодной и сырой комнате, и тянусь к тому, что рядом с ним. Он длиннее, а край более прямой и менее изогнутый. Я беру его и возвращаюсь к Барзини, где уже за его спиной стоит Данте с мрачным лицом. Даже Данте не получает удовольствия от этой части нашей жизни.

— Теперь ты должен решить, как быстро ты хочешь, чтобы этот конец наступил, и сколько боли ты готов выдержать, прежде чем он наступит.

Он что-то бормочет сквозь тряпку, а его руки так крепко сжимают подлокотники стула, что костяшки пальцев белеют.

Я снимаю кляп, хотя понимаю, что еще слишком рано. Барзини сейчас по-прежнему жесток и неуступчив. Потребуются дни пыток и голодания, приправленные угрозами и уговорами, чтобы смягчить его. Или крайняя степень жестокости, если я хочу, чтобы он заговорил сегодня вечером. К сожалению, придется прибегнуть к последнему, потому что у меня нет ни времени, ни желания терпеть этого человека дольше, чем необходимо.

— Итак, Томмазо, ты собираешься облегчить себе задачу и рассказать мне то, что я хочу знать?

— Пошел ты, stronzo37 — ругается он, доказывая мою правоту.

Данте преувеличенно вздыхает.

— Блять. Fratello38, позволь мне его немного расслабить. Одного уха и двух пальцев вполне достаточно. Он сможет это выдержать и протянет до завтрашнего вечера.

Глаза Барзини сужаются.

— Si39, но какой смысл ему истекать кровью на нашем этаже целых двадцать четыре часа, если мы можем получить информацию сейчас? — говорю я Данте, но больше для Барзини.

Затем я встречусь взглядом с Барзини.

— Ты можешь выбрать легкий или трудный путь, Томмазо, но конец будет одинаков — твоя смерть.

Ужас просочился в его глаза-бусинки, но рот упорно остается закрытым.

Я качаю головой и наклоняюсь ближе, прижимая кончик ножа к его груди, чуть ниже левой ключицы. А затем я медленно делаю один порез от ключицы до ключицы.

Он громко стонет, и все его тело дергается и трясется. К тому времени, как он закончил, из его рта так же, как из груди, капает