Последний в списке - Эми Доуз

Я с благоговейным трепетом наблюдала, как он наклонился, чтобы поднять огромное бревно, которое казалось слишком тяжелым для того, чтобы его можно было тащить руками. Макс с ворчанием положил его на свою разделочную поверхность. Затем взял топор, прислоненный к ближайшему дереву, расставил ноги и сделал глубокий вдох, прежде чем взмахнуть топором и обрушить его на верхушку полена.

Я чуть не кончила на месте.

Он бормотал проклятия на каждое полено, которое не раскалывалось с первого удара. Я знаю, потому что стояла и пялилась на это гораздо дольше, чем следовало. В моем мозгу словно фантазия о дровосеке и мечты о Задди занимались грязным сексом, и я не могла уйти, пока у них обоих не наступит счастливый конец.

Макс сложил свеженаколотые дрова в тачку, а когда прислонил топор к дереву и нагнулся, чтобы подкатить тачку к дому, то заметил, что я стою там и смотрю на него.

Я чуть не споткнулась, когда поспешила к своему крошечному домику с банками маринадов, звенящими в сумке, как отвратительная извращенка, которой приспичило поглазеть, как ее босс машет топором.

Это смешно. Я взрослая женщина. Почему этот мужчина так сильно меня заводит? Конечно, я уже видела взрослых мужчин, которые сами рубят дрова. То есть... не лично, а в интернете.

И, конечно, у большинства отцов загораются глаза, когда их дети прибегают в офис, чтобы удивить их обедом на пикнике. Это не делает Макса особенным. Не делает его сексуальнее всех остальных отцов-одиночек, которые выглядят по-дурацки сексуально в костюмах.

Это делает его обычным. Макс Флетчер — обычный человек.

Вот почему хорошо, что я здесь, в гараже, и работаю над очередными досками для закусок. Это не самое увлекательное занятие в пятницу вечером, но мне нужно отвлечься, а мой вибратор все еще находится в тайм-ауте за то, что плохо вел себя на прошлой неделе.

Если бы только этот аромат дымного дерева не напоминал мне о Максе.

Уф. Теперь я потею. Да, я работаю с пламенем, так что это может быть причиной, но здесь есть кондиционер и сильный вечерний ветерок, проникающий через окно, которое я открыла для вентиляции. Боюсь, что пот, стекающий по моей груди, гораздо больше связан с огнем, который я испытываю к Максу, чем с инструментом в моих руках. Интересно, как его язык отнесся бы к поту под грудью, который я сейчас выделяю?

— Что горит? — кричит голос, заставляя меня подпрыгнуть на месте, и я чуть не роняю огнемет на бетон.

— Вот дерьмо! — восклицаю я, быстро восстанавливая хватку на опасном инструменте. Наклоняюсь, чтобы перекрыть газ, и жду, пока пламя утихнет. Затем кладу длинный раскаленный инструмент на пилораму, на которой стоит моя доска для закусок, и натягиваю на голову защитные очки.

Оборачиваюсь и напоминаю себе, что нужно дышать, потому что несколько секунд назад я погрузилась в очередную фантазию о Задди. А теперь эта фантазия стоит прямо передо мной.

Я упиваюсь видом босого Макса в выцветших джинсах и белой футболке. Белая ткань натянута на его широкой груди, а грудные мышцы вздымаются при каждом вдохе. У меня руки чешутся пробежаться по его песочного цвета волосам, которые выглядят мягкими и взъерошенными на макушке. Это мой любимый его образ. Даже лучше, чем строгий костюм и волосы, уложенные набок. Мужчина выглядит так, будто наслаждался тихим пятничным вечером, пока я не испортила его. Бросаю взгляд на часы и вижу, что уже почти десять, поэтому подозреваю, что Эверли уже в постели.

— Ничего не горит, обещаю, — отвечаю я, прижимая руку к сердцу, которое все еще колотится от шока, вызванного его присутствием.

Глаза цвета индиго Макса, кажется, темнеют в свете флуоресцентных ламп, когда его взгляд скользит по моему телу. Честно говоря, я не ожидала, что кто-нибудь увидит меня в таком виде. Уверена, что выгляжу ужасно. Мои волосы собраны в хвост и засунуты под кепку John Deere, видавшую лучшие времена. На мне черная спортивная майка, шорты для йоги и старые ботинки Doc Martens, а еще кожаный фартук, который отец подарил мне много лет назад, чтобы защитить одежду во время работы.

По крайней мере, фартук скрывает пот под грудью.

Макс, похоже, не может подобрать слов: он открывает рот и пытается говорить. Наконец выдыхает:

— Эм... хорошо. Я просто почувствовал какой-то запах, вот и решил проверить.

Я жестом показываю на свою обугленную доску.

— Да, прости. Я просто немного обжигала доску, над которой сейчас работаю. Открыла окно и подумала, что это поможет. Но могу вынести это на улицу.

— Нет, нет, — бросает Макс, поднимая руку. — Все в порядке. Я просто... волновался.

Поджимаю губы, не обращая внимания на его пристальный взгляд.

— Прости.

— Я сказал, что все в порядке, Кассандра. — Он разрывает зрительный контакт и смотрит на пол у моих ног. — Я видел много инструментов в своей жизни, но этот — новый.

Я смеюсь и двигаюсь, чтобы поднять его. Макс подходит и осматривает его, и от аромата его одеколона, смешивающегося с запахом обугленного дерева, у меня подкашиваются ноги, как будто они могут отказать в любую секунду.

Я сглатываю комок в горле.

— Это огневой культиватор для обработки сорняков. Я использую его, чтобы обжечь древесину и придать ей более яркий рисунок. Я видела, что у тебя здесь есть обычная горелка, но с этими крошечными штуками приходится возиться целую вечность. Этот большой парень справляется с работой гораздо быстрее.

При моем последнем замечании его брови слегка приподнимаются, а уголки рта опускаются вниз. Он проводит рукой по обугленной древесине.

— Осторожно, оно может быть еще горячим.

Парень отдергивает руку, растирая черный пепел между пальцами, а затем убирает их в карман.

— Тебе действительно нравится этим заниматься, не так ли?

— Это моя терапия, — честно отвечаю я, и он с любопытством смотрит на меня, блуждая взглядом по моему лицу, наверняка покрытому потом и сажей.

— От чего тебе нужна терапия? — Его вопрос звучит мягко и отличается от того, как он раньше лез в мою личную жизнь.

Я пожимаю плечами.

— Различные причины... думаю, что всем нужна какая-то разрядка, не так ли? — Почему все, что я говорю, звучит так сексуально?

Его взгляд падает к моим губам, и у меня в животе все бурлит от желания. Когда его глаза опускаются еще ниже, я думаю,