Препод. В тени запрета - Ольга Тимофеева

Да! Точно! Доронин.

Набираю сама не знаю кого. Слышала пару раз эту фамилию, а кто и что…

— Да, Роман Борисович, — отвечает взрослый мужской голос.

— Папе плохо стало, он сознание потерял, успел только сказать, чтобы я вам набрала! Спасите его, пожалуйста.

Под пиканье приборов в такт его сердцу за дверью в палате, сижу на стуле в коридоре. Напротив мачеха и Аня.

Любит, наверное, отца. На ней вообще лица нет.

— Скорая быстро приехала, может обойдется…

— Что ты ему сказала? — шипит на меня.

— Ничего, — смотрю в глаза и вру.

— Ничего… Приютили гадюку. Хочешь, чтобы он скорее помер и себе все его наследство прибрать? Не будет этого. Можешь даже не надеяться.

— Об этом сейчас надо говорить? Ему плохо! И ничего мне не надо от него.

— Чего тогда трешься у нас, если не надо. М? Только одни переживания из-за тебя. За выходные извелся, где пропала. Явилась, красавица… Если я узнаю, что у него приступ из-за тебя…

Не мог так переживать, что довел себя до этого состояния. Я ему почти никто, чтобы так переживать. А вот, чтобы меня отругать и поучить, вот на это он мог тратить силы.

— Здравствуйте, Валерий Андреевич, лечащий врач вашего мужа.

— Что с ним? — поднимается мачеха, я за ней, но не вмешиваюсь.

— Гипертонический криз. Сильно поднялось давление.

— И как он сейчас? — ее голос дрожит, не играет, правда, волнуется за него.

— Мы провели необходимые процедуры и сейчас его состояние стабилизировалось. Он немного уставший, но это нормально после такого стресса для организма.

— Можно его увидеть.

— Давайте не сейчас, пусть отдохнет.

— А когда его можно будет забрать домой?

— Думаю, что если все будет продолжать идти хорошо, его можно будет выписать завтра. Мы хотим убедиться, что его состояние полностью стабильно.

— А что именно произошло? Почему это случилось?

— Это могло быть вызвано разными факторами, такими как стресс, неправильное питание или недостаток физической активности.

— Я хочу его увидеть.

— Буквально на минуту. Главное для него сейчас отдых и восстановление.

Папу выписывают через несколько дней и я, как бы ни ругалась с ним, но рада, потому что одной в доме с этими двумя совсем никак. Им как руки развязали. И они меня этими же путами связали.

А я в этом стрессе даже ни на Тимура не смогла отвлечься и позвонить, ни в универ сходить. Все поменялось в один миг. Тот, кто был важным, вдруг отошел на второй план, а кто не важный — вдруг стал дорог, как единственный родной человек.

Вроде и нет у нас ничего с ним, как у отца с дочерью, а все равно переживаю за него. Это все из-за меня. Надо было вот мне именно тогда и именно так наговорить всего. Могла же промолчать. Нет, вот язык.

Обедаю со всеми за столом, но веду себя тише мыши. Не хочу, чтобы плохо стало из-за меня. И даже не спорю, когда меня водитель отвозит в универ и забирает строго после пар. Вырваться никуда нельзя.

Да и страшно волновать отца. Не нужны мне его деньги и наследство, мне страшно остаться совсем одной.

— Дорогая, — слышу в гостиной, как отец зовет мачеху и идёт на кухню, и на автомате замираю, прислушиваясь, — Мне Федя звонил, хотят с ребятами заехать ко мне и проведать.

— То их не затянуть…

— Ну вот… лучше сейчас соберемся, чем на мои похороны.

Папа как скажет…

— Вот типун тебе на язык, — ругается на него мачеха, а я, наверное, впервые, с ней согласна.

— Ты там, может, закажи что, чтоб не готовить. А то все ж с работы, уставшие, голодные.

Вот ещё гостей ему не хватает. И эти тоже, как будто не понимают, что папе отдыхать надо.

— Конечно, ты не волнуйся только, сейчас организуем что-нибудь.

— Они часов в семь приедут.

Меня же, надеюсь, не будут трогать?

Да, скорее всего. Папа меня скрывает, поэтому не будет распространяться. Скорее всего вообще скажут сидеть у себя и не выходить.

Ну и мне даже проще.

Пока все занимаются гостями, я набираю себе в тарелку еды, делаю запас воды и закрываюсь у себя, чтобы про меня просто забыли. Повторяю лекции. Листаю телефон, где в папке с паролем спрятаны фотографии с Тимуром. Списываюсь с Варей, обсуждаем курсовую. Когда доходим до подробностей ее отношений с Бесом, я закрываю дверь в комнату.

И я бы хотела уже десятый раз обсудить с ней Тимура, но тут нельзя. Даже у себя в комнате. кто знает, кто меня тут прослушивает.

— Выйди в гостиную, — бесцеремонно в комнату открывает дверь младшая сестра в черных широких брюках и свободной белой рубашке. Никак не домашний наряд у неё.

— Зачем?

— Папа тебя позвал, — и кривит передо мной губы мне.

— А что случилось?

— Я не знаю, сказал позвать тебя.

Я слышу там незнакомые мужские голоса. Его ученики, что ли, пришли? А я тут при чем? Он же прячет меня или вдруг решил показать?

Ох, черт.

Убираю учебники и поднимаюсь.

— Оденься хоть наряднее, — кивает на мои домашние брюки и топ с широким вырезом на одно плечо.

— Ты, что ли, нарядно одета? — усмехаюсь и, поправив только на ходу волосы, так и иду в гостиную.

— Какой кринж, — закатывает глаза Аня.

А мне даже ещё сильнее хочется ее побесить.

— О нет, я точно пас, — говорит один из мужчин, что сидит ко мне мне лицом и улыбается отцу. Темноволосый, с татуировками на руках. Ничего себе у папы ученики… — я думал это только сейчас женщины на такие уловки идут, чтобы детей заделать, а потом бабки с нас поиметь.

Слова режут по мыслям, как будто подслушивая то, что творится у меня внутри. Как примитивно думают мужчины, что женщинам нужны только их деньги.

Папа оборачивается и замечает меня.

— Младшую вы видели, а это моя старшая дочь — Мия.

Не понимаю, зачем эти смотрины, но подхожу к папе, чтобы не волновать его.

— Здравствуйте, — оборачиваюсь к мужчинам и среди них встречаю взгляд Рокотова.

Ой.

Глава 29

Оеееей.

Рокотов, увидев меня, закашливается от неожиданности и случайно качнув кружку с кофе, обливает свою белоснежную футболку.

— Тише ты, — стучит ему по спине мужчина справа, — роковая у вас дочка, Борисыч, у Рокотова аж дыхание перехватило.

— Скажешь тоже. Ей ещё рано роковой-то быть. Сначала надо университет окончить.

Рокотов откашливается уже сильным, шумным выдохом из легких и поглядывает на меня.

— Давайте, я отстираю, Тимур Константинович.

Теперь замирают все,