Кризис среднего возраста - Инна Туголукова

Сколько раз она слезно просила мать развестись, уйти от отца, но та только отмалчивалась.

— Тогда пускай он уходит! — кричала Катя. — Пусть убирается отсюда!

— Пускай уходит, — соглашалась мать.

— Ну так скажи ему! Прогони!

— Вот сама и скажи, а я на тебя посмотрю! Никогда он отсюда не уйдет. И нам уйти некуда.

— Всегда можно найти выход!

— Ну так найди его, этот выход! — взвивалась мать. — И мне подскажи! А то я, тупая, не вижу…

Как же она завидовала счастливцам, имеющим нормальных отцов! Или не имеющим вовсе. Нет, лучше все-таки имеющим. Если, конечно, такие существуют не только в кино и книгах. Чтобы можно было поболтать, посмеяться, поехать летом к морю, позвать в дом гостей. Чтоб пожалел, когда больно, подул на разбитую коленку, разделил твою радость, защитил от обидчиков. Может, ее папенька когда-то и был таким? Давно, в самом начале? Катя не помнила.

Однажды он избил мать, беспричинно, жестоко, прямо у нее на глазах. Она сунулась было на помощь, но получила по морде и больше не лезла — забилась в угол, смотрела, как маленький, дрожащий от ужаса и злобы зверек.

Мать потом рыдала так безутешно, что разрывалось сердце. И душу грела только одна надежда, что уж теперь-то все переменится, мать разведется, и они наконец-то уйдут из этого ненавистного, безрадостного дома.

Но ничего не изменилось, потому что именно в этот момент у отца появились деньги. Шальные, немереные. А мать деньги ценила. Высоко. Наверное, больше всего на свете. И уж точно выше собственного достоинства.

Она тогда будто с цепи сорвалась — увешалась бриллиантами, как елка, шуб себе накупила, барахла всякого. Квартиру построила пятикомнатную, обставила испанской мебелью, набила добром под завязку. Машина, само собой, появилась. «Тойота-лендкрузер» — не хухры-мухры. Пару раз она ее шибанула, за что ей отец холку намылил по полной программе, но потом ничего, научилась — водит лихо.

Отец за руль по известным причинам не садился. Но денежки отстегивал исправно. У него теперь был собственный лимузин с водителем и офис в Москве. Что-то они там строили грандиозное, на века. Но пил он, как и прежде, по-черному. И допился. Сначала до белой горячки, а потом и до инсульта, после которого остался инвалидом с парализованными ногами и невнятной речью.

Теперь он всегда был дома, сидел в своем кресле на колесиках, несчастный и злой. Спиртным не баловался — жить хотелось больше, чем выпить. Хотя Катя и не понимала, чего цепляться за такую никчемную, тоскливую жизнь.

А мать за ним ухаживала, хотя Катя подозревала, что дело здесь было не в человеколюбии, а в каких-то там дивидендах, исправно капавших с каких-то там вложений. С каких именно, мать пока не знала, а отец не торопился раскрывать перед ней свои тайны. Опасался, видно, за свою драгоценную шкуру.

Однажды ночью, проходя мимо родительской спальни по малой нужде, Катя слышала, как отец слезливо молил:

— Помоги мне. Помоги! Ведь я же мужик! Мне надо…

— Да какой же ты мужик? — насмешливо открестилась мать. — Никогда-то им не был, а уж теперь и подавно. Помоги себе сам. Знаешь, есть такая передача? Руки, слава Богу, еще работают.

— Су-ука! — завыл отец.

Потом, в Новый год, мать примчалась откуда-то в последний момент, наметала на стол и, сверкая благоприобретенной голливудской улыбкой, провозгласила тост:

— Ну, Аркаша, я тебе желаю, чтобы в этом году ты поправился!

— А я тебе желаю, чтобы в этом году ты сдохла, — сказал отец.

Через восемь месяцев он умер.

За недолгое время его домашнего сидения они не то чтобы сблизились с Катей, но все-таки были рядом. И на похоронах, глядя в его лицо, ставшее странно значительным и прекрасным, Катя так горько, так отчаянно плакала, что начала икать. И икала еще пять дней. Мать даже водила ее к врачу, и тот сказал: «На нервной почве».

Вот тогда-то в их жизни и появился невзрачный мужичок Роман Ефимович Шиловец, который в материных глазах обладал по крайней мере двумя неоспоримыми достоинствами: тугим кошельком и двойным гражданством — российско-американским. Мать носилась с ним как курица с яйцом и, укрепляя позиции, родила Кате братика Сашу.

Российско-американский подданный, как честный человек, женился. Правда, общество свое никому особо не навязывал — жил в основном в Америке. Мать моталась к нему туда время от времени, с собой брала маленького Сашу. Катю оставляла в Москве на попечении тетки Шиловца, больной старухи, одиноко доживающей в его большой трехкомнатной квартире на Старом Арбате.

Она, то бишь мать, все эти годы лелеяла безумную надежду, что новоиспеченный муж позовет ее к себе в Аризону. Но тот воссоединяться с любимой супругой не торопился. И Катя сильно подозревала, что отчим вряд ли когда и соберется. А то ему плохо! Или в Штатах своих девиц не хватает, чтобы выписывать из России хваткую бабенку не первой свежести? Как говорится: а на фига козе баян? Сидит себе дома, ухаживает за капризной больной старушкой, и ладно. Но это он, конечно, погорячился — не на ту напал.

Ибо если гора не идет к Магомету, что делает Магомет? Совершенно верно! Идет к горе. И искушенная Катина мама решила не ждать больше милостей от лукавого супруга и поставить его перед свершившимся фактом.

План был таков: уехать с Сашенькой в Аризону, свою пятикомнатную квартиру сдавать за две, а то и три тысячи баксов, а Катю переселить к больной старушке на Арбат, заодно, кстати, застолбив дорогостоящую жилплощадь в центре Москвы. А еще лучше — пристроить бесхозную дочку в мужские надежные руки, а то девка молодая, неопытная, да и слаба на передок.

Вот тут-то Леша и появился. Ну просто как по заказу, по мановению волшебной палочки. И то, что доктор прописал: еще не «папик», но и не сопляк — самостоятельный мужчина с вполне приличными доходами. Жаль, конечно, что женат и ребенок — лишняя волынка и алименты. Но это неизбежное зло они как-нибудь переживут. А остальное — его трудности.

Мать вцепилась в него, как собака в кость, но она, конечно, абсолютно права. Сколько у нее, у Кати, было парней? Несть числа. И где они теперь? История умалчивает. Ночку переспал — только его и видели. Да и от ночки-то этой никакой радости. Всю обслюнявит, пару раз тыркнется — и готов. А уж о деньгах и речи не идет! Не то чтобы девушку сводить поужинать или там колечко какое-никакое подарить — сам норовит на халяву пожрать, попить, а потом еще и потрахаться.

А тут, поглядите-ка! Продуктов навезет полный холодильник, поесть приготовит, да так вкусно — ум отъешь. Посуду помоет, да еще и полы подотрет. Мать на него только что не молится. Говорит: «Покупайте квартиру, я половину оплачу». А где им взять на вторую половину? Это она спросила? У Леши таких денег нет, а у нее и подавно. Сидит на своих бабках как собака на сене — сам не гам и другим не дам. Чего жмется? Сказала «а», говори и «б». Или покупай квартиру, или эту отдай. Чего тебе эти деньги, если у мужа в Америке бизнес, как ты считаешь? И сама, слава Богу, полностью упакована. Так нет! Хочет и на елку влезть, и жопу не ободрать. А она, Катя, через нее приличного мужика потеряет. Вот и крутись тут сама из последних сил.