P.S. Я тебя ненавижу! - Елена Усачева

О! Какой он сделал грозный вид. Брови сдвинул, взгляд — обрезаться можно.

— Маленький еще!

— Побольше некоторых.

Ну да, Алька на год старше, по нему это незаметно. А теперь сидит, сопит. Паровоз! Сейчас подбавит пару и взлетит.

— Откуда я знаю — может, ты строишь мне глазки, чтобы уговорить потом уступить тебе на соревнованиях.

— А чего уговаривать — я и так первым приду.

— Ой, кто бы говорил!

Они стали привычно препираться, Овсянкин разошелся, быстренько забыв, что он пытался из себя строить кавалера. Они начали кричать друг на друга. И уже все было хорошо, когда Эля заметила, что на них смотрят. Большой угловой столик. За ним человек шесть. Четыре девчонки и два парня. Один долговязый, плечистый, второй высокий, но худой и узкий — лицо, плечи, руки. Он-то и смотрел на Элю. И снова — нехорошее, тревожное предчувствие беды. Захотелось запустить руку сквозь грудную клетку, покопаться там и вынуть эту странную тревогу. Что она там бьется нелепым птенцом? Пускай выбирается наружу, растет, мужает, встает на крыло и летит к кому-нибудь другому.

«Севка», — выплюнула из своих недр память. Она когда-то знала этого парня. «Всеволод Станиславович» — так он про себя говорил. И еще она вспомнила, как они целовались. У него были холодные твердые губы.

Севка что-то сказал компании, и теперь все смотрели на Элю. Одна девчонка среди них была очень красивая. Высокая, с длинными светлыми распущенными волосами, с огромными, чуть опущенными к вискам глазами, высоким покатым лбом. Она смотрела на Элю замершим взглядом, словно пыталась загипнотизировать. За столиком переговаривались короткими напряженными фразами. Это было видно по лицам. И только один человек не поворачивался. Девчонка с темно-рыжими сильно вьющимися волосами, собранными в два игривых хвостика, между ними нелепо топорщился праздничный колпачок.

— Кто там? — Алька заметил, что на него перестали обращать внимание.

Эля с удивлением глянула на него. Альберт Овсянкин, семнадцати лет от роду, наследник древнего рода Овсянкиных, владелец длинных волос и грозного взгляда. Что она с ним здесь делает?

— Вы позволите?

Севка, Севка, золотой мальчик, лучший ученик их тогдашнего восьмого класса. Если, конечно, не брать в расчет Минаеву. Но девочек мы сегодня считать не будем.

Севка стоял около их столика, придерживая свободный стул длинными тонкими пальцами.

— А чего? — не очень галантно начал Алька.

— Садись.

Голос у Эли сел. Стал незнакомым и грубым.

— Вот уж не думал, что встречу здесь старую знакомую. Элина! Представь меня своему кавалеру.

И этот жест. И эта улыбка. Все, как из прошлой жизни

— Аль… Альберт, — запнувшись, произнесла Эля. — А это Всеволод Станиславович. Мы вместе учились в школе.

Эля смотрела в растерянное лицо Альки. А может, и не растерянное. Обыкновенное лицо. Как всегда. Ухи врозь, в носу кольцо.

— Очень приятно, — вычурно произнес Алька. — Я смотрю, вы с приятелями!

А он, оказывается, специалист по светским беседам.

— Да, мы отмечаем день рождения, — улыбнулся Севка. Улыбка острая, бритвой режет лицо. Вот-вот превратится в оскал.

— Какое сегодня число? — тихо спросила Эля.

Что же ее заклинило на этих датах.

— Десятое. Ты уже спрашивала, — с удивлением ответил Овсянкин.

— Десятое сентября? — с нажимом переспросила Эля.

Начало осени, должен быть какой-то праздник.

— Как живешь, Эля? — Всеволод Станиславович был сама галантность.

— Нормально.

Да что у нее с голосом? С чего он вдруг так сел?

— Где учишься?

— А она у нас на домашнем обучении, — встрял Алька.

Ну вот кто его просил?

— Страдаешь чем?

Точно! Его фамилия Костыльков. Они с ним гуляли, держась за руки. Он читал стихи про сирень, а они еще целовались в парке ночью. Была поздняя весна. Почти лето. А потом он ее бросил.

— Да ничем она не страдает! — растерянно ответил за Элю Овсянкин.

— Разве? — Уголки губ у Севки опустились, стерев с лица доброжелательность.

Она молчала. Смотрела на него, и за этим взглядом начиналась пустота. А ведь что-то, вероятно, произошло, только она не помнила — что.

— Чей день рождения? — соловьем разливался Алька. — Уж не ваш ли?

— Нет, подруги. Алки Дроновой.

Эля вскочила, роняя стул. Девчонка, сидящая до этого к ней спиной, с глупым нарядным колпачком тоже поднялась на ноги. Она была бледна. От этого глаза ее сделались черными, а губы неестественно красными.

Эля улыбнулась.

Алка Дронова. Алка! Они дружили! Когда-то. Алла — Эля — созвучие имен.

Лицо Алки дернулось.

— Сволочь! — коротко бросила она.

Больше Эля ничего не увидела. Перед ней мелькнуло перепуганное лицо Овсянкина. А потом он ее загородил, резко отпихнув в сторону. Эля больно ударилась бедром о стол, сдвинула его. Покатилась сбитая солонка.

— Пусти меня! — орала Алка. — Ну, пусти! Это же она! Сволочь! Это же из-за нее!

Алка билась в руках Севки и подоспевшего второго парня. На мгновение он повернулся, и Эля узнала в этом вытянувшемся лице, ставшем похожим на лошадиное, Лешку Дятлова. А это значит, что высокая, красивая — это Ничка. А еще…

— Уведи ее! — махнул рукой в их сторону Севка. — Уведи.

— Пошли, — тянул Алька. — Нам пора.

— Но ведь это… — непонятно за что цеплялась Эля.

Алка рыдала. Она сползла на пол, села на колени и, вяло постукивая ладонью по полу, с всхлипами плакала. Колпачок съехал на затылок. Из-за стойки бежали припозднившиеся официантки.

— Все в порядке! Все в порядке! — разводил руками Севка. Он снова выразительно посмотрел на Овсянкина. Алька кивнул и повлек Элю к выходу. Эля еще оглядывалась, пыталась что-то сказать. Все было странно и непонятно. А главное — неправильно.

— Ну, ты даешь! — Алька делал огромные глаза. Он был в восторге от случившегося. — Надо же! С тобой, оказывается, нельзя прийти ни в одно приличное место! Везде находятся люди, мечтающие тебя убить.

— Почему убить?

К звенящей пустоте в голове примешалось странное подрагивание рук. Что это? Она умирает?

— Ты бы видела лицо своей подруги. Я думал, она тебя съест.

— Мы больше не подруги!

Слова выходили рывками. Они как будто выплевывались. Следом пришла ярость. Она их ненавидит. Всех!

— А чего расстались?