Неуловимая подача - Лиз Томфорд

на нас нет одежды, что нас окутывает темнота и укрывают простыни, что наши обнаженные тела соприкасаются, когда мы устраиваемся поудобнее, и тишина практически кричит о том, что я почти полностью обнажена рядом с мужчиной, за сыном которого присматриваю все лето. С мужчиной, с которым я только что целовалась и к которому прижималась в барном туалете.

Я почти ожидала, что он немедленно повернется ко мне спиной и заснет, но он этого не делает. Он лежит, закинув одну руку под голову, демонстрируя каждый мускул, его глаза открыты, но устремлены в потолок.

И поскольку я чертовски любопытна, я спрашиваю:

– А твой отец знает, что ты в Техасе?

Молчание почему-то становится все более напряженным. Проклятие, Миллер, отличный вопрос.

Проходит слишком много времени, и я начинаю устраиваться, переворачиваюсь на другой бок и пытаюсь уснуть, надеясь, что этот ненормальный парень, возможно, спит с открытыми глазами и поэтому не вспомнит мой глупый вопрос.

– Нет, – наконец произносит он в тишине.

Я медленно поворачиваюсь к нему лицом, но не задаю дополнительных вопросов, чтобы он не посоветовал мне замолчать.

Кай сдержанно смеется, но смех звучит немного тягостно.

– Он даже не знает, что у него есть внук.

Какого черта?

– Я не видел этого человека с тех пор, как мне было пятнадцать или шестнадцать. Когда умерла мама… – он качает головой.

Похоже, он хочет мне что-то сказать, но останавливает себя, и это заставляет меня задуматься, а была ли у него когда-нибудь вообще возможность с кем-нибудь поговорить.

– Могу я… могу я спросить, что случилось?

Кай наблюдает за мной с дразнящим блеском в глазах.

– И это все, что я должен был сделать, чтобы окончательно тебя взволновать? Рассказать о своих дерьмовых подростковых годах?

Я хлопаю его по груди, но благодарна за то, что он сейчас способен шутить.

Кай усмехается.

– Моя мама и так брала на себя бо́льшую часть тяжелой работы в семье, поэтому, когда она умерла, отец, вместо того чтобы сделать шаг вперед, стал пить до одури. Бросил на мое попечение тринадцатилетнего брата, когда я сам оставался еще ребенком. У меня тогда даже водительских прав не было.

О боже.

– В конце концов он прошел курс реабилитации и привел себя в порядок, но так и не вернулся. Последнее, что я о нем слышал, – он поселился в городе всего в двух часах езды от того места, где мы выросли, и снова женился.

– Ничего, если я буду ненавидеть и его тоже из-за тебя?

– Кто-то из нас, наверное, должен.

– Только не говори мне, что ты его простил. Я слишком мелочна для твоего уровня зрелости.

– Думаю, я на том этапе, когда я ничего к нему не чувствую. Тебя это устроит?

Лицо Кая мягкое, на нем нет сердитых морщин.

Как раздражающе разумно с его стороны.

– Исайя хотя бы сердит на него?

– Из-за меня, я думаю. Теперь, когда брат стал старше, он будет говорить о том, как ему неприятно, что я выбрал колледж поближе к родному городу, чтобы помочь ему закончить среднюю школу. И тому подобное. Но я, вероятно, поступил бы так, несмотря ни на что. Этот парень – мой лучший друг.

– Какой ты милый.

Он пронзает меня взглядом.

– Не называй меня милым.

Я нашариваю между нами его свободную руку и обхватываю ее, ладонь к ладони, а потом прижимаю ее тыльной стороной к своему лицу.

– Спасибо, что рассказал мне это.

Кай окидывает взглядом мое лицо, и в его глазах вспыхивает нежная тоска.

– Спасибо, что выслушала. У меня никогда не было человека, которому я мог бы это рассказать.

– Говори еще. У тебя сексуальный голос, даже когда ты рассказываешь о своей детской травме.

Он просто качает головой, улыбается и продолжает.

– Я не сержусь на него и не скучаю, но тоскую по тому, какой была наша семья раньше. До того как умерла мама, все было так по-другому… Это труднее всего – понимать, как выглядит хорошая семья, и не иметь ее больше. Я просто пытаюсь вернуть Максу частичку того, что потерял сам.

Вот все и прояснилось. Кай стал старше. Он не хочет наверстывать упущенные вечеринки или даже вернуть себе свободу. Не стремится вспоминать о своей прошлой жизни. Он просто хочет иметь семью, которая у него когда-то была. Хочет быть достаточно достойным отцом для Макса в надежде, что тот не почувствует тех пробелов, в существовании которых убедил себя Кай.

– Ты хороший парень, Кай. Ты об этом знаешь?

Он вздыхает, издав неловкий смешок.

– Не стоит меня так уж обнадеживать.

– Я серьезно.

А я редко бываю серьезной.

В комнате темно, но мое зрение приспособилось к скудному освещению, так что я могу совершенно отчетливо различить его голубые глаза без очков, которые всегда служат барьером.

Он красивый. Действительно, он такой красивый.

Повернувшись на бок, он оказывается лицом ко мне, и его нога снова касается моей, но на этот раз он не отстраняется. Вместо этого он накрывает мои ноги своими, запутывая их между простынями.

– Единственный раз, когда я подумывал о том, чтобы связаться со своим отцом, это когда я узнал о Максе. На долю секунды мне показалось, что я должен сообщить ему, что он стал дедом.

– Но ты этого не сделал?

– Не-а. В этом не было необходимости. Этот титул вроде как сразу заслужил Монти. Хотя Макс и не зовет его так, было бы странно называть так кого-то другого.

О, мое сердце.

– Да, – выдыхаю я. – Мой отец умеет заслужить свои титулы, хотя они и не принадлежат ему изначально.

– Он хороший человек.

– Лучший из лучших.

– Хотя храпит как последний ублюдок.

Я посмеиваюсь.

Атмосфера в воздухе снова меняется, когда Кай поднимает руку и протягивает, чтобы аккуратно заправить мои волосы за ухо.

– Хотел бы я, чтобы Макс относился ко мне так же, как ты относишься к своему отцу.

Я таю от его прикосновений.

– Он так и относится. Ты очень хорошо с ним справляешься. Понимаю, ты не всегда в это веришь, но это так. Уж я-то знаю. У меня самый лучший отец на свете.

– Я беспокоюсь, что испорчу ему жизнь, если он так и будет путешествовать с командой. Я не понимаю, что, черт возьми, я делаю. Пытаюсь сделать вид, что понимаю, но я бы хотел, чтобы у меня были ответы на вопросы, как правильно воспитывать детей.

– Я бы предположила, что каждый родитель в той или иной степени чувствует то же самое. Ты окружил Макса такой любовью. Команда обожает его. Мой отец души в нем не чает. Это все, о чем ты мог мечтать.

Он выглядит так, будто хочет поцеловать меня снова, и, боже, я хочу, чтобы он это сделал. Но затем я замечаю, как Кай сглатывает, убирает руки и снова переворачивается на спину, подложив их под голову.

Я повторяю его позу, но со сложенными на коленях руками.

– Тебе удалось завершить какую-нибудь свою работу? – интересуется он.

Ого, вот это смена темы. Последние две недели я была блаженно отстранена от этой части своей жизни.

– На кухне – нет, но я прикидываю, что можно сделать, когда мы вернемся домой и я смогу поэкспериментировать в фургоне.

– В фургоне? У тебя там есть кухня?

– Да, маленькая. Ее вполне хватает.

Между нами повисает пауза.

– На прошлой неделе я искал в интернете информацию о тебе.

Я поворачиваю голову в его сторону с дразнящей улыбкой на губах.

– Только на прошлой неделе? Я знала, что ты это сделаешь, едва только вышла из гостиничного номера моего отца в тот первый день.

– Твои блюда прекрасны, Миллер. Просто произведения искусства.

В его тоне нет ни капли юмора, что не позволяет мне рассмеяться в ответ на неловкий комплимент.

Снова отвлекаясь, я смотрю на потолок.

– Так было раньше.

– А что изменилось сейчас?

– Понятия не имею. В один прекрасный день я вдруг разучилась делать на кухне самые простые вещи. Те, что удавались мне с детства. Я не смогла сделать ничего нового.

– Думаешь, это как-то связано с наградой Джеймса Бирда, которую ты получила?

Улыбка появляется на моих губах, когда я снова смотрю на него.

– Кай Родез, сколько раз ты за мной следил?

– Ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что ты