Во власти греха 2 - Ния Экс

— Демьян не умер, — говорю я. — Он в коме. Уже год. Он лежит в больнице, подключённый к аппаратам. И никто не знает, когда он очнётся. Может, завтра. Может, через год. А может, никогда.

Ксения молчит. Я чувствую, как её пальцы сжимают мои.

— Я сказал Соне, что он умер, — продолжаю я. — Я не хотел, чтобы она ждала. Не хотел, чтобы она сидела у его постели и теряла себя. Она и так потеряла слишком много.

— А что, если он очнётся? — в моменте спрашивает Ксения. — Что ты скажешь ей тогда?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Может быть, я расскажу всё. А может быть, она никогда не узнает. И это будет моим наказанием. На всю жизнь.

— Вадим…

— Я знаю, что это неправильно, — я смотрю на неё. — Но я не хотел, чтобы она страдала. Я хотел, чтобы она жила. Даже если эта жизнь будет без моего брата.

Она молчит. Потом наклоняется и целует меня снова — нежно, мягко, как будто говорит: «Я поддержу тебя».

— Ты сложный человек, Вадим, — говорит она, отстраняясь. — Но я выбрала тебя. И я буду с тобой. Даже когда ты будешь ошибаться. Даже когда будешь врать. Потому что я знаю — в глубине души ты хороший.

Я обнимаю её, прижимаю к себе, смотрю на Москву, которая медленно вращается под нами.

— Спасибо, — шепчу я. — Спасибо, что ты есть.

Она улыбается. Колесо обозрения опускается вниз. Заканчивается наш круг. Но только начинается наша жизнь.

Впереди — свадьба. Впереди — правда, которую я когда-нибудь расскажу Соне. Впереди — Демьян, который, возможно, когда-нибудь откроет глаза. Впереди — страх. И надежда. И любовь.

Эпилог

Мне снится, что я тону.

Не в воде — в темноте. Она обволакивает меня, густая, липкая, как патока. Я пытаюсь крикнуть, но голоса нет. Пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается. И только сердце колотится где-то в горле, выстукивая одно и то же имя. Демьян. Демьян. Демьян.

Я просыпаюсь в холодном поту.

Глотка пересохла, язык прилип к нёбу. Во рту — привкус горечи и страха. Я сижу на кровати, прижимаю ладони к лицу и чувствую, как дрожат пальцы. Обычно я просыпаюсь тихо. Но сегодня — что-то не так. Сегодня кошмар был слишком реальным.

Я смотрю на окно. Тюль колышется от ветра — белая, почти прозрачная, похожая на фату невесты. Странно. Я же закрывала окно перед сном. Точно закрывала. Помню, как задвигала щеколду, как проверяла, не дует ли. Но сейчас оно распахнуто настежь, и холодный ночной воздух врывается в комнату, заставляя меня зябко поёжиться.

Встаю с кровати, подхожу к окну. Под ногами скрипит паркет — тот самый, на котором мы с мамой танцевали в моё детство. Спустя полтора года командировка отца закончена, и мы только что вернулись в Москву.

Я отодвигаю тюль, выглядываю на улицу. Город внизу мерцает огнями — жёлтыми, белыми, красными. Где-то сигналит машина, где-то лает собака. Обычная ночь. Обычная жизнь, которая течёт мимо меня, пока я стою у окна в пижаме и смотрю на звёзды, которых не видно из-за облаков.

Я беру телефон. Экран загорается, и я машинально открываю Инстаграм. Лента новостей пестрит чужим счастьем. Кто-то родил, кто-то защитил диплом, кто-то улетел на Мальдивы. И вдруг — Римма. Моя бывшая лучшая подруга, которая предала меня с Никитой, выложила новое фото.

Свадебное. Они стоят у алтаря — Римма в белом платье с открытыми плечами, с огромным букетом пионов, счастливая, сияющая. Никита рядом — в строгом костюме, с той же своей неловкой улыбкой, с веснушками, которые я так хорошо помню. Они расписались. Они живут счастливо. Хештеги с подписью «

Теперь не Новикова, теперь Колокольникова!»

Я смотрю на это фото и чувствую странную пустоту. Не обиду, не ревность. А что-то другое — тоску по тому, что могло бы быть, но не случилось со мной. Тоску по жизни, которая проходит мимо, пока я просто стою у окна.

Кажется, все живут радостно. Все нашли своё счастье. Римма — с Никитой. Вадим — с Ксенией, его рыжей феей, которая старше его на десять лет, но смотрит на него так, будто он — центр вселенной. Даже отец Демьяна и Анжелика Львовна — и те счастливы, путешествуют, самозабвенно наслаждаются друг другом. И герои моего романа на Фикбуке тоже получили свой счастливый конец.

А я? Что осталось мне? Пустая квартира, кот Василий, который спит в ногах, и воспоминания о том, кого больше нет.

Я убираю телефон, смотрю в окно. Холодный ветер треплет волосы, и я закрываю глаза, позволяя себе на минуту почувствовать его прикосновение. Может быть, это Демьян. Может быть, он смотрит на меня оттуда, сверху, и пытается дотронуться. Или это просто ветер. Просто ночь. Просто моё больное воображение, которое не может смириться с потерей.

Я открываю глаза, чтобы вернуться в кровать. Но замираю.

Потому что кто-то РЕАЛЬНО стоит за моей спиной. Я чувствую его раньше, чем слышу. Жар, который исходит от тела. Дыхание, которое касается моей шеи. Ладони, которые ложатся на мои глаза — горячие, шершавые, такие знакомые, что у меня перехватывает дыхание.

— Тише, малышка, — шепчет голос. Низкий, хриплый, от которого у меня подкашиваются колени.

Я не могу говорить. Не могу дышать. Потому что этот голос я слышала во сне тысячи раз. Потому что этот голос принадлежит тому, кого нет. Или есть? Он убирает ладони. Я чувствую его грудь у своих лопаток — горячую, мускулистую, с татуировками, которые я знаю наизусть. Я не оборачиваюсь. Боюсь. Боюсь, что это сон. Боюсь, что это галлюцинация. Боюсь, что если я обернусь — он исчезнет, как исчезает утренний туман.

— Повернись, — говорит он.

Я медленно поворачиваюсь.

Передо мной стоит мужчина. Обнажённый по пояс, в чёрных спортивных штанах, босой. Его тело покрыто татуировками — кельтские узоры, надписи, руны. Я помню каждую линию. Каждый завиток. Каждый миллиметр его кожи, по которому я водила пальцами, запоминая на ощупь.

На голове — чёрная плотная капронка. Та самая. Из моих снов. Из моей прошлой жизни.

— Это… этого не может быть… — шепчу я, и голос срывается. — Ты умер. Вадим сказал…

— Ещё как может, — он снимает капронку одним движением, и я вижу его лицо.

Зелёные глаза, чуть прищуренные, с золотистыми искрами.