До самой смерти - Элис Вайлд

– Нет, прошу, поверь, – умоляю я. – Я не хочу занять твое место, не хочу твоего мужа. Я просто хотела спасти себя и своего отца.

– Ложь.

– Пожалуйста, Персефона!

– Почему я должна тебе верить? – спрашивает она.

Я замираю, сердце бешено колотится в груди, пока думаю, как ответить, и наконец шепчу:

– Потому что мое сердце принадлежит другому.

Персефона отстраняется, ее глаза изучают мое лицо. Кажется, мне удалось достучаться до нее.

– Кому?

– Я… я…

– Назови имя, смертная.

Я моргаю, не зная, что сказать. Смерть не хотел, чтобы эти боги знали о его чувствах ко мне. Может, у него была причина.

Поверит ли она, что я все еще люблю Смерть, несмотря на его предательство? Или безопаснее сказать, что это Эрос… или кто-то другой?

Да и важно ли, чье имя я назову, если только это имя будет не Аид?

Я действительно дорожу Эросом, но соврала бы, если бы сказала, что влюблена в него.

Ведь пока что именно Смерть все еще держит мое сердце в плену.

Смерть, по которому я все еще тоскую, чьего прикосновения жажду в самые темные часы ночи.

И все же не его имя срывается с моих губ.

– Эрос, – говорю я ей.

23. Хейзел

– Ты лжешь, – шипит Персефона, и вокруг нее из пола вырастают острые шипы, а ее голос эхом разносится по залу.

Я изо всех сил стараюсь сохранить невозмутимость, заставляя себя не поморщиться, даже когда остальные женщины в страхе отступают в тень, потрясенные внезапной переменой в атмосфере.

Чувство вины съедает меня изнутри, ложь горчит на языке. Но слишком поздно брать назад свои слова, так я лишь сделаю еще хуже для нас обоих.

Все, что ей нужно, – это поверить, будто у меня есть чувства к кому угодно, только не к Аиду. И, как бы мерзко мне ни было от этого, я должна сделать ложь убедительной.

– Вам не нужно верить мне на слово, – говорю я, едва различая собственный голос за стуком сердца в ушах. – Вы можете убедиться сами.

– Что ты имеешь в виду?

– Аид приказал заключить Эроса в темницу сегодня днем за то, что он пытался помочь мне сбежать.

Глаза Персефоны сужаются, и несколько долгих секунд она молча смотрит на меня. Затем, не говоря ни слова, поднимается.

Я наблюдаю, как она подходит к дверям, приказывает что-то стражникам. Остальные женщины нервно переглядываются, когда Персефона закрывает двери за собой и возвращается.

– Посмотрим, – произносит она, остановившись неподалеку.

Секунды тянутся мучительно долго, воздух в зале будто леденеет. От Персефоны исходит холод, ее руки скрещены на груди, взгляд неотрывно устремлен на вход в комнату.

Я стараюсь не шевелиться, боясь, что любое неверное движение вызовет ее гнев.

Кажется, что проходит целая вечность, прежде чем двери распахиваются и два огромных стража втаскивают Эроса. Я не могу сдержать вскрик, когда вижу, что его рот заткнут кляпом, а руки и ноги сковывают тяжелые цепи.

– Похоже, ты говорила правду, – замечает Персефона, обводя взглядом Эроса, которого почти волоком тащат к нам.

Сердце сжимается, когда я смотрю на бледного бога. Он все еще прекрасен, но грязь и кровь покрыли его одежду и кожу, белые волосы спутались и потускнели.

Его явно пытали.

На коже свежие раны, кровь еще не успела высохнуть, синяки расползлись пятнами по мертвенно-бледному лицу.

– Подведите его, – говорит Персефона. – Сюда.

Стражи подталкивают Эроса ко мне и заставляют его опуститься на колени. Он издает глухой стон, и я чувствую, как этот звук меня ранит.

– Эрос, – шепчу я. В тот же миг его белые глаза находят мои, и боль в них сменяется тревогой.

– Смертная… ты в порядке? – спрашивает он, но я не успеваю ответить, как Персефона встает между нами, она с вызовом смотрит на меня.

– Докажи, – говорит она ровно, бесстрастно.

– Что доказать? – интересуюсь я.

– Что ты влюблена в него.

Эрос выглядит так же смущенно, как и я, его брови хмурятся, взгляд мечется между нами. Я не знаю, что сказать или сделать, чтобы убедить ее.

– Как я могу доказать это? – спрашиваю я, глядя на нее.

– Ляг с ним.

Сердце замирает. Мысли путаются, разум лихорадочно работает, пытаясь найти выход из этого положения.

– Здесь?

– Да.

Взмах ее руки, и из пола вырастает постель, сплетенная из ветвей и мха, окруженная занавесом из лиан с крошечными белыми цветами. Наверное, я должна быть благодарна за хотя бы подобие уединения, но это не может остановить жар, разливающийся по моим щекам.

– Я… я не могу, – заикаюсь я. – Не здесь.

– Значит, ты лжешь, – отрезает Персефона. – Стража! Схватить ее и вернуть Эроса в подземелье!

– Подождите! – вскрикиваю я, и она поднимает руку, останавливая стражу.

– Ну? – подталкивает она, пока я пребываю в оцепенении.

– Я сделаю это.

Она дает знак страже снять оковы с Эроса.

Я неуверенно поднимаюсь и подхожу к нему, протягивая руку. Он берет ее, и я ощущаю, насколько она холодна, и почти сразу чувствую, как энергия уходит из меня в него.

Эрос морщится, когда поднимается на ноги, и позволяет мне отвести его к ложу из мха и цветов. Отодвигаю занавес, и мы садимся. Сердце бьется так сильно, что, клянусь, чувствую его в горле.

Я поворачиваюсь к Эросу и изучаю его лицо, на котором видны следы пыток и испытанной им боли. Синяки и порезы искажают идеально гладкую кожу, и мне становится невыносимо при мысли о том, что он пострадал из-за меня.

Что его пытали из-за меня.

Я осторожно касаюсь рукой его щеки, а затем наклоняюсь, чтобы нежно поцеловать его в губы. Эрос отвечает, обнимая меня, прижимая к себе ближе.

Поцелуй становится глубже; я изо всех сил стараюсь поймать момент и сажусь ему на колени. Его рука поддерживает мое лицо, а другая скользит вниз, исследуя мои изгибы, будто он пытается запомнить каждую черту.

Мои руки опускаются ниже, и я чувствую, как его возбуждение растет по мере того, как увеличивается моя настойчивость. Во мне начинает подниматься отчаяние, пока сердце борется с телом и в мыслях вновь вспыхивает образ Смерти.

Вдруг Эрос замирает.

Он отстраняется, в его глазах смесь боли и желания. Я чувствую, как на нас смотрит Персефона.

– Я не могу, – говорит он и отрывает меня от себя, вставая с кровати.

– Что? – шепчу я, сбитая с толку.

– Не верится, что это говорю, но я не могу обладать тобой, когда твое сердце так явно принадлежит другому, – произносит он с горькой усмешкой. –