P.S. I Hate You - Уинтер Реншоу

– Эй, капрал, взгляни. – Один из моих парней подзывает меня, выводя на экран фото из своей электронной почты.

– Что это? – спрашиваю я, наклоняясь к его телефону.

– Она на седьмой неделе, – отвечает он, улыбаясь до ушей. Рядовой Натаниэль Янссон молод и розовощек, он из тех ребят, которые упорно работают и без жалоб делают то, что велено, но при этом он адски наивен.

Он – это я примерно десять лет назад.

– Поздравляю. – Я хлопаю его по плечу и смотрю на его безымянный палец. Он юн и неженат, и я уже видел прежде такие песни-пляски. Женщина встречает мужчину в форме, залетает, потому что хочет ребенка или желает, чтобы кто-то ее обеспечивал, а если он на ней женится, то в промежутках между командировками она будет играть роль заботливой, любящей, просто золотой супруги. А когда ее муж уезжает… кто знает, с кем она там?

Конечно, не все женщины такие, но я совершенно уверен, что для женщины, которая ищет подобную возможность, рядовой Янссон – просто спелое яблочко, висящее на расстоянии вытянутой руки.

– Я наверняка буду дома к сроку и увижу рождение своего ребенка, – говорит он с хмельной, счастливой улыбкой. – Разве не идеально?

– Все происходит не без причины, – говорю я ему единственные теплые слова, которые приходят мне в голову в этом ситуации, а потом возвращаюсь к своему столу, глядя на стопку чистой бумаги.

Мы здесь уже две недели, и я не менее дюжины раз садился за стол и пытался написать Марице письмо, которое стоило бы отправить, но пока что все эти попытки заканчивают жизнь в корзине для мусора.

Я никому никогда раньше не писал писем.

Я даже не знаю, что сказать.

Или даже сможет ли она вообще разобрать мой почерк.

И не то чтобы я мог разглашать то, что мы тут делаем. Все это – военная тайна. Да если бы оно и не было тайной, Марица не поняла бы половину того, о чем я говорю, или же это было бы для нее смертельно скучно.

Оглянувшись через плечо, я удостоверяюсь, что никто не смотрит, беру ручку и пробую еще раз.

Она, вероятно, гадает, почему я все еще не прислал ей ни одного письма. А с учетом того, что почта идет неделю или даже две, она получит что-то не раньше следующего месяца. Я пытался уговорить ее переписываться по электронной почте, говоря, что так будет быстрее, удобнее, да и вообще сейчас так принято, но она хочет вести бумажную переписку.

Она сказала, что электронные письма – это другое, а она хочет получить что-то, что можно подержать в руках.

Коснувшись бумаги кончиком ручки, я пробую в тринадцатый раз: сначала вывожу дату, потом ее имя, потом строчку какой-то банальщины, которая к тому же звучит слишком формально.

Сорвав листок со стопки, я сминаю его в руках.

Четырнадцатый раз должен быть счастливым.

Мне нужно делать работу, и я не могу сидеть здесь и писать письма, словно какая-нибудь юная дева, валяющаяся на кровати и слушающая последний альбом Эда Ширана.

Водя ручкой по бумаге, я ухитряюсь составить не совсем отстойное письмо, и, завершив этот нелегкий труд, я складываю лист втрое и сую в конверт, стараясь не обращать внимания на то, что мое сердце стучит немного чаще обычного.

Я говорю себе, что она не значит для меня ничего, что этот дурацкий обмен посланиями не значит ничего, а потом я возвращаюсь к работе.