Испанский любовник - Джоанна Троллоп

– Еще бы не швырнуть, – улыбнулась Фрэнсис. Она ела чайной ложечкой густую черную пасту из айвы, которая, как сказал Луис, была таким же старинным блюдом, как и большие бобы.

– Вы такая невозмутимая. Почему бы вам не закричать на меня?

– Это было бы глупо.

– Вот я и боюсь, что мать Хосе немного глупа. Она – мать моего сына, и когда я женился, то любил ее. Можно лишь сожалеть, что умирает любовь, ведь когда-то она была живой субстанцией, а все живое прекрасно. А почему вы не вышли замуж?

Фрэнсис положила свою ложечку на теперь уже пустое блюдце. Она посмотрела на свой бокал. Он тоже был почти пуст. Сколько же бокалов она уже выпила?

– Я никогда не хотела этого.

– Вы не верите в брак? – в его голосе промелькнула нотка надежды.

– Нет, я верю в брак. Я не думаю, что он мог бы просуществовать столь долго как социальное явление, если бы изначально не был лучшим, что женщины и мужчины могли придумать для организации общества.

– И что же? – спросил Луис, наполняя ее бокал. Фрэнсис наклонила голову. Волосы упали вперед, закрыв от Луиса ее лицо.

– Мне хотелось бы иметь с мужчиной такие отношения, – осторожно сказала она, поворачивая свой бокал за ножку, – которые усиливали бы желание жить. Предположим, что мы с этим мужчиной находимся в комнате; тан вот я бы хотела, чтобы он думал, что эта комната – лучшая на свете, потому что в ней нахожусь я. И мне самой хотелось бы чувствовать то же самое по отношению к нему.

Он немного помолчал, затем спросил:

– Ну а почему бы такому не случиться?

– Дело не в том, что это не должно случиться. Просто этого еще никогда не было.

Она взяла бокал и сделала еще один глоток.

Луис ничего не сказал. Она посмотрела из-под волос на смуглую кисть его руки, контрастирующую с бледно-голубым манжетом рубашки. Ладонь Луиса лежала на скатерти сантиметрах в пятнадцати от ее руки – с белой кожей и серебряным браслетом на запястье, – держащей бокал с вином.

Луис прервал молчание:

– А теперь я собираюсь показать вам самые красивые сады.

Лежа сейчас в прекрасном саду и глядя на Фрэнсис, он ощущал прилив чего-то намного более сильного, чем простое любопытство. Это было смесью стремления к обладанию и защите, восхищения и, подумал он с изумлением, какого-то страха. Кто она такая? Почему у него тан часто возникало ощущение, что она уходит от него по каким-то лабиринтам мысли, а он старается догнать ее, схватить и попросить все объяснить? И почему когда она делает совершенно обыденные вещи, как сейчас, например, сняв сандалии и обнажив бледные, немного большие для того, чтобы быть красивыми, ноги, то наполняет его желанием. Он тихонько сглотнул, думая, что никто не может услышать его за звуками шумящей в фонтане воды.

– Луис? Вы проснулись? – спросила Фрэнсис. Он сел, потягиваясь.

– Да.

– Вы отвезете меня к надгробиям? К могилам Фердинанда и Изабеллы, о которых вы мне рассказывали?

Зная, что ей это не понравится, он поборол желание сказать, что готов отвезти ее, куда только она пожелает, и вместо этого произнес:

– Конечно. Я всегда любил смотреть на них. Карл Пятый поставил эти надгробья, так как очень гордился своими дедом и бабкой. Не стоит ли подумать о том, как хорошо заиметь внука, который так высоко тебя ценит?

Фрэнсис была потрясена красотой надгробных плит. Они были изготовлены в Италии из белого мрамора. В установленных рядом стеклянных витринах виднелись корона Изабеллы и меч Фердинанда, а также знамена тех времен, когда Гранада была завоевана для Католической Церкви, а бедный Боабдил, рыдая, был вынужден удалиться в жестокий мир, за стены принадлежавшего ему до тех пор рая. У могилы Изабеллы горела крошечная, слабая лампочка, которая, как сказал Луис, была поставлена в соответствии с ее завещанием.

– Электрическая лампочка? Луис улыбнулся.

– Конечно, нет. Когда я был мальчиком, даже молодым человеком, это была свечка.

Остальная часть собора Фрэнсис не понравилась.

– Здесь все непропорциональное и слишком тяжелое.

– Испанцам нравится тяжеловесность.

– И все эти бронзово-золотые штуки. Это тан ужасно. Разве нельзя было просто оставить фактуру камня?

– Создатели собора хотели, чтобы все блестело, чтобы здесь создавалось ощущение яркого света. Этот собор считается одним из выдающихся памятников испанского Возрождения.

Фрэнсис прислонилась к колонне, даже более массивной, чем та, которой она касалась несколько месяцев назад в Севильском соборе.

– Луис, я больше не смогу ничего осматривать…

– Мне следовало уже давно остановить вас, вы устали.

– От осмотров. От мыслей о маврах. Я бы очень хотела, но…

Он взял ее за руку.

– Вы можете идти? Вы дойдете до „парадора", где мы оставили машину, или подождете, пока я подгоню ее сюда?

– Я дойду. Со мной все в порядке. Может быть, это все из-за соборов, особенно католических.

Она взяла его под руку, чувствуя, что повисла на нем слишком тяжело с точки зрения приличий, хотя и не настолько тяжело, как ей того хотелось бы, и поэтому немного отстранилась. В ответ на это Луис локтем прижал ее руку к себе.

– Пойдемте. Вы больше не английская барышня. – Он вывел ее на солнечный свет. – Не оглядывайтесь на фасад собора. Даже я, лояльный испанец, думаю, что он ужасен. Я собираюсь найти вам что-нибудь попить. Здешняя вода очень знаменита, и вам подадут ее с лимонным соком и сахаром.

Через несколько минут он усадил ее на зеленый металлический стул под навесом и сказал:

– Ну вот. А теперь снимите свою шляпу и расслабьтесь…

– Я не думаю, что моя шляпа вам нравится.

– Скажем так, я думаю, что существуют более интересные шляпы.

– Она хорошо защищает меня от солнца, иначе моя кожа покраснеет и покроется веснушками.

– Веснушками?

– Вот, – указала она на свой нос, – они очаровательны у детей, но не у взрослых.

Луис повернулся на стуле и крикнул что-то официанту.

– Мне следовало бы заняться испанским, – заметила Фрэнсис. – Для человека, работающего в турбизнесе, я, к своему стыду, очень слабый лингвист.

– Вы музыкальны?

– Не очень. Он засмеялся.

– Слушайте, какие же тогда в вас положительные стороны?

Она тоже улыбнулась и без всякого кокетства заявила:

– А это вы скажите мне сами.

– Вы серьезно?

– Нет.

– О, – вскричал он, всплеснув руками, – вы опять ускользаете?