Мечты о пламени - Келли Сент-Клэр

— Я не могу отделаться от мысли, что завтрашний день пойдёт ужасно плохо.

Я морщусь от дрожи в голосе. Надеюсь, он думает, что это страх перед завтрашними событиями.

— Знаешь, ты не обязана этого делать, — отвечает он.

Неужели Джован струсил? Большой палец, прижатый к моим губам, мешает мне говорить.

— Нет, послушай. Ты разрываешься между жизнью без дискриминации и жизнью без секретности. Это самый сложный выбор, который тебе предстоит сделать. Независимо от моих личных желаний, я хочу, чтобы ты делала то, что, по твоему мнению, сделает тебя счастливой. Если ты делаешь это по какой-либо другой причине, кроме этой, тебе нужно переосмыслить свой следующий шаг.

Я медленно выдыхаю, когда он убирает палец, и с удивлением чувствую, что в глазах стоят слёзы. Возможно, мне нужно было услышать эти слова. Мне нужно было, чтобы кто-то осознал, насколько это будет тяжело, и избавил меня от эгоизма.

— Спасибо, — шепчу я.

Над нами воцаряется тишина, а я пересаживаюсь на бок и ложусь.

— Если бы я не могла уснуть в Осолисе, я бы просто отправилась к источникам под дворцом, — говорю я, пытаясь разрядить обстановку.

— На что они похожи? — мягко спрашивает он.

Я высвобождаю руку и кладу её под голову. Его рука сжимается в плотный кулак.

— Там тёмные туннели, петляющие под тем местом, где мы спим. Костры в Четвертой Ротации поддерживают воду тёплой под всем Осолисом. Когда ты достигаешь Третьей Ротации, вода становится слишком горячей для купания, но я ежедневно купаюсь в Первой и Второй, — я вздыхаю от воспоминания. — У меня была своя личная ванна. Я знаю, что это было сделано для того, чтобы отделить меня от других, на случай если кто-то увидит моё лицо, но мне это нравилось. В других пещерах все разделены по позициям, или, если ты занимаешь высокое положение, тебе выделяют ванну.

Я закрываю глаза и откидываю голову назад.

— Ты скучаешь по этому.

— Скучаю, — говорю я.

Я открываю глаза, когда понимаю, что это не совсем правда. Иногда я скучаю по близнецам так сильно, что кажется, это раздавит меня, и я переживаю за Аквина. Я скучаю по галопу на моей любимой Дромеде и бегу по длинной траве перед сбором урожая. Как бы я хотела бежать на тренировку или в приют, перепрыгивая через лозы, пока они не высохли и не опали во Второй Ротации.

Я исправляюсь.

— Скучаю. Иногда. В основном по мелочам. И по моим братьям-близнецам. Я хочу видеть их каждый день.

Его голос остаётся каменным.

— Ты пробыла здесь в течение долгого времени. Дольше, чем любой Солати в истории.

Я поворачиваюсь к нему и вижу, что он смотрит на меня. Мне нечего сказать в ответ, поэтому я стараюсь быть осторожной и запоминаю его лицо с полуоткрытыми глазами. Его не обманешь, он всегда видел меня насквозь. Я полагаюсь на него в этом.

Я была дурой, не понимая, что это значит, когда впервые встретила его.

— Почему ты сказал все эти вещи сегодняшним вечером? — тихо спрашиваю я.

Я закрываю глаза, чтобы не видеть его реакции.

Его ответ незамедлителен.

— Я давно хотел рассказать тебе. Это вещи, которые должна знать будущая королева.

Я улыбаюсь.

— Татум, Джован.

Я открываю глаза, чтобы взглянуть на него ещё раз. Только в последний раз. Он решает, что сказать, я это знаю. Но я вижу так много всего: уязвимость, нежность, нетерпение и страх. Я не могу придумать ни одной эмоции, которая сочетала бы в себе всё это.

Я, наверное, не практиковалась.

Он медленно наклоняется вперёд, в каждый момент давая мне понять, что он собирается сделать. Именно так я бы подошла к не прирученной Дромеде. Я говорю себе, что слишком устала, чтобы двигаться, когда его лицо приближается к моему, но на самом деле мне отчаянно хочется подтвердить то, что я обнаружила в ту ночь на балу.

Его губы касаются моих.

Поцелуй такой же, как я помню: мягкий и непреклонный. Как один поцелуй может быть таким приятным? Интимный жест является безусловным, но его усиливает мысль, крутящаяся у меня в голове. Прикосновения Джована лучше, чем всё, что я чувствовала в своей жизни. Что, если никто другой не сможет заставить меня чувствовать себя так же? А если нет никого другого, смогу ли я жить без этого?

Я задыхаюсь, и он отстраняется, глаза пронзают тусклый свет, приковывая меня к месту. После жизни в Осолисе я никогда бы не назвала голубой цвет цветом огня. Но это простое знание растворяется, когда я встречаюсь с его горячим взглядом. Интересно, горит ли мой собственный в ответ, или он знает, что я держусь за единственную ниточку осознания, которая мешает мне пересечь расстояние между нами.

И мысль, которая разрушает мой мир в тот момент, когда он начинает строиться заново: что, если я не хочу жить без этого?

* * *

Я ободряюще сжимаю руку Ландона, в момент, когда раздается лёгкий стук в мою дверь. Лёгкий стук не обязательно означает, что новости хорошие. На самом деле, я поняла, что обычно бывает наоборот. Это значит, что они не хотят устраивать сцену. Моя комната находится в уединенном месте в башне. В отдалении. Но придворные любили посплетничать и сходили с ума от любого свежего слуха.

Оландон отчаянно цепляется за меня. Ему три перемены, и он слишком мал для такого страха. Но чувство вины за то, что я разделяю с ним этот ужас, преобладает над потребностью облегчить моё бремя. Он мой единственный друг. Единственный, которого она позволит мне иметь.

— Спрячься под кроватью, Лина — плачет он.

Он всегда просит об этом. Я позволяю ему эти просьбы, потому что это нормально, но я поняла, что мольбы делают только хуже. В первую очередь, это не мешает им оставлять на тебе синяки. А умоляя, теряешь свою гордость.

Гордость это всё, что у меня осталось.

Когда снова раздается лёгкий стук, я поправляю вуаль, которую заставляет меня носить мать. Тот же звук, тот же паттерн. Три мягких удара костяшками пальцев одного из Элиты.

Я выглядываю из-под ткани, закрывающей лицо, чтобы убедиться, что мои мантии и сандалии безупречны. Матери не нравится, когда я неопрятна. Она говорит, что хочет, чтобы