Логово дьявола - Лилиан Харрис

— Если что... — Она прижимает ладонь к моей щеке. — Это ты меня спасла.

— Тогда, наверное, мы спасли друг друга. — По моему рту скользит улыбка.

— Так и есть. — Она кивает, крепко обнимая меня. — Так и есть.

Проходят минуты, а может быть, секунды, но я знаю только, что мне хорошо, что я чувствую тепло матери, которой у меня никогда не было.

— Как ты пережила то, что с тобой случилось... там? — Я смотрю вверх. — Я когда-нибудь буду в порядке?

— Ты принимаешь это день за днем. Ты говоришь себе, что они не определяют тебя. Они — ничто. Ты слышишь меня?

— Да. — Тяжелый вздох заставляет мои плечи опуститься.

— Робби скучает по тебе, — продолжает она. — Он спрашивает о тебе каждую секунду. Наверное, меня ему недостаточно. — Она закатывает глаза от слезливого смеха, и у меня тоже вырывается смешок.

— Он любит тебя, ты знаешь. Маттео? Он безумно беспокоится о тебе. — Ее внимание рассеивается на оставленные записки. — Ты должна прочитать их, а потом пойти к нему, пока еще можешь.

Мое сердце подпрыгивает.

— Что ты имеешь в виду?

— Я просто... С твоим отцом время дорого. Он может передумать и отослать Маттео или...

— Или убить его.

— Я не хочу даже думать об этом, потому что я тоже люблю этого мальчика. Он всегда будет для меня маленьким мальчиком. — Ласковая улыбка заиграла на ее губах. — Иди к нему. Он нуждается в тебе так же, как и ты в нем.

— Я не могу. — Я прикусила внутреннюю сторону щеки. — Он захочет узнать, что случилось, а у меня не хватит духу рассказать ему.

— Я чувствую, что он будет терпелив и полон понимания. Если ты объяснишь, что не хочешь говорить, он не будет на тебя давить. Я думаю, он просто хочет увидеть, как ты будешь ходить и заговоришь сама.

Я опускаю взгляд, испытывая стыд, который, как я знаю, не должен испытывать, но все же испытываю. Это очень тяжело. Я не знаю, как от него избавиться.

— У тебя есть мы, Аида. Ты не одинока в этом. Твой отец не владеет нами. — Она поднимает подбородок. — Он может думать, что это так, но однажды он поймет, насколько он ошибался. Каждый тиран в конце концов падает на свой собственный меч.

— Хотелось бы мне в это верить.

— Ты должна в это верить. Не сдавайся. Это то, чего он хочет.

Я резко вдыхаю, желая верить в то, что когда-нибудь он обретет проклятие. Но как долго я смогу быть терпеливой?

— Эй, посмотри на меня. — И я смотрю. — С тобой все будет в порядке. Ты выживешь. Твои боевые шрамы могут быть глубокими и все еще кровоточить, но ты — воин. А воины не сдаются, сколько бы битв им ни пришлось пережить.

Я тихо всхлипываю, закрываю глаза, позволяя агонии охватить меня настолько, что я не могу видеть дальше. Мое тело дрожит, я плачу от тяжелой боли, закравшейся в мою душу.

А она рядом, держит меня, как держала с самого детства, потому что кто-то должен был это сделать. И она не останавливается до тех пор, пока не останавливаются и мои слезы.

Я беру в руки первую сложенную записку, написанную на той же бумаге, которую я дала ему для рисунков. Он разорвал их на квадратики и сложил так, чтобы их можно было легко доставить ко мне так, чтобы отец не увидел.

Кончики моих пальцев покалывает, когда я открываю его послание.

Я люблю тебя.

С хныканьем я читаю следующее.

Я безумно по тебе скучаю. Если ты не можешь меня видеть, я понимаю. Но мне нужно, чтобы ты знала, что я не перестану любить тебя, несмотря ни на что.

Слезы скатываются на бумагу и скапливаются в центре. Может ли он действительно любить меня после того, что они со мной сделали? Я беру в руки другую записку.

Это моя вина в том, что с тобой случилось. Мне чертовски жаль. Я должен был убить этого мальчика и его отца. Если бы я это сделал, они бы не причинили тебе вреда, но я не смог этого сделать, Аида. Глаза этого парня, они, черт возьми, преследуют меня.

Я все еще закрываю рот рукой, пытаясь осмыслить то, что он написал. Моя семья хотела, чтобы он убил ребенка? Конечно, он не мог! Я продолжаю читать ту же записку.

Ему было лет двенадцать. Но они все равно расстреляли их. Если бы это сделал я, тебя бы туда не отправили. Я ненавижу себя. Я не буду обвинять тебя в том, что ты тоже меня ненавидишь.

Моя грудь напряглась. Он не виноват. Как он мог так подумать?

Быстро собрав все три записки, я складываю их друг на друга, а затем встаю, чтобы поднять матрас. Я прячу их среди растущей коллекции рисунков Маттео и единственной фотографии его семьи. Надежно спрятав записки, я выскальзываю из комнаты.

Тревога бурлит в моем животе, сердце бешено колотится, и я надеюсь, что не увижу отца, пока спускаюсь по лестнице. Я не тороплюсь с каждым шагом, оглядываясь во все стороны. Когда я спускаюсь вниз, я не нахожу его в комнате. Должно быть, он ушел. Я вздыхаю с огромным облегчением.

Звуки хихиканья Робби, доносящиеся из кухни, наполняют меня блаженством. Я несусь туда, желая обнять этого мальчика изо всех сил.

— Аида! — кричит он и бежит ко мне, а я приседаю, протягивая к нему руки, и сердце мое так переполнено, что может взорваться. Если бы я могла усыновить его, сбежать с Маттео и взять с собой мисс Греко, я бы так и сделала. Но это невозможно. Мы застряли в бесконечной петле ужаса.

Обхватив его руками, я поднимаю его, крепко обнимая, пока мы кружимся.

— Прости, что меня не было некоторое время. Но я уже вернулась, — говорю я, но глаза мои устремлены на мисс Греко, которая ухмыляется от уха до уха. Она выглядит такой гордой. Мной.

— Что ты здесь делаешь? — Я целую его маленький носик.

— Пеку печенье! — взволнованно говорит он мне.

— Конечно. Почему я не догадалась об этом по этому аппетитному запаху?

— Мы припасли немного специально для тебя. — Мисс Греко протягивает мне теплое. Вкус шоколадных чипсов просто райский.

— Может быть, Маттео захочет, — говорю я ей.

— Я подозреваю, что да. — Знакомая улыбка пляшет на ее