Она и зверь. Том 3 - Maginot

– Мою… реакцию?

Он неловко потянул прядь.

– Вы же сказали, что вам нравятся черные волосы.

Она опешила.

Он что, и правда запомнил? То дурацкое признание, сказанное сгоряча? Запомнил и, более того, сделал. И теперь главный признак, по которому она всегда различала Теодора и Териода, исчез в ночи.

– Сначала зайдем в дом, – выдавила она. – Что вы вообще делаете на улице? Хотите превратиться у всех на глазах?

– Я ждал, пока вы сами меня найдете.

Она потеряла дар речи. То есть он специально торчал здесь, чтобы выманить ее из укрытия?

Его улыбка была мягкой, но Астине показалось, что в ней сквозит упрек.

– Вы помните прошлую ночь? – спросил он тихо.

Ее пальцы сжались в кулаки сами собой. Смотреть на него было невозможно, а врать – еще сложнее. Особенно после того, как она целый день избегала встреч с ним.

– Сначала нужно отослать слуг, – попыталась сменить тему она. – Вы можете превратиться в любой момент.

– Тина.

– Времени мало.

– Тина, посмотри на меня.

Она упрямо мотала головой. Если посмотрит – растает. Как прошлой ночью. Она боялась. Боялась этого лица, боялась этих глаз, боялась, что он сейчас скажет «я люблю тебя», и она не найдет в себе сил снова разбить ему сердце.

Он поставил фонарь на землю между ними. Осторожно коснулся ее щеки.

И она поддалась и все-таки подняла взгляд.

– Скажите честно: вы сегодня специально меня избегали?

Молчание легло между ними – тяжелое, почти осязаемое.

– Скажите хотя бы, в чем дело. – В его голосе не было ни гнева, ни обиды. Только обескураживающая открытость. Териод нежно коснулся ее лица и заправил за ухо непослушную прядь волос. – Я был неловок? Вам было… неприятно? Или вы просто решили забыть, как забывают то, что случается спьяну?

Она поняла: он не станет отводить глаз. Не уйдет. Не позволит ей спрятаться за удобной ложью.

Но ответить значило ранить. Его и себя.

Сломать что-то хрупкое, что еще недавно казалось возможным. Дыхание перехватило. Губы дрогнули раньше, чем она успела совладать с собой.

– Это… – слова выходили на выдохе, ломкие, почти неслышные, – было ошибкой.

Его ладонь замерла у ее уха – она почти физически ощутила, как он борется с желанием сжать, удержать, не дать ей уйти. Но рука бессильно опустилась.

– Понятно, – сказал он тихо.

Териод даже не удивился. Все стало ясно еще там, в саду, когда он бродил один между клумб и аллей, пока день истекал в сумерки, а сумерки – в ночь. Надежда выцветала вместе с небом, растворялась в темноте, и к тому моменту, как он вернулся, от нее почти ничего не осталось.

Он спрашивал себя тогда: если она хочет вычеркнуть ту ночь из памяти, стереть, будто ее и не было – что ему остается? Держаться за то, что она готова предать забвению?

Ответа у него не было.

Молчание затягивалось – вязкое, почти невыносимое. Но он все-таки заставил себя договорить:

– Тогда… – голос сел, но он продолжил: – И «я тебя люблю» тоже было ошибкой?

Она вздрогнула.

Это не было пустыми словами. Это было искренне. Просто… адресат оказался другим.

– Это…

Она едва сдержалась, чтобы не выкрикнуть правду – всю, без остатка. Подняла на него глаза и увидела в его взгляде то самое смирение, с которым люди принимают неизбежное.

Он попытался улыбнуться – получилось криво:

– Простите, что поставил вас в неловкое положение. Мы оба были… не в себе. – Голос дрогнул, но он продолжил: – Пусть это останется тем, чем и было. Случайностью.

– Ваше высочество…

– Я, видимо, принял желаемое за действительное.

Он усмехнулся:

– Знаете, в чем ирония? Если бы вы хоть немного солгали, мне было бы легче.

Порыв холодного ветра скользнул между ними – пламя в фонаре качнулось, отбросив дрожащие тени.

Астина вдруг увидела его словно со стороны: как он стоял здесь с этой лампой, вглядываясь в темноту, ждал ее, замерзал, надеялся… Вся его неуклюжая, трогательная, безнадежная влюбленность вдруг стала осязаемой – и от этого было невыносимо больно.

– Можно… я все же скажу еще кое-что? Даже если вам будет неприятно это слышать.

– Вы уже знаете, что я отвечу. Зачем делать себе еще больнее?

– Потому что мне важно, чтобы вы знали. – Он выдохнул, медленно, будто готовясь к прыжку. – Я был счастлив. Что бы ни случилось дальше – мои чувства были настоящими.

Он признаётся вновь. Хотя прекрасно понимает, что услышит в ответ.

– Тина, я люблю тебя. – Имя прозвучало мягко, почти осторожно. – И если ты позволишь… я готов повторять это каждый день. Всегда.

В каждом его слове звучала любовь. Настолько обнаженная, беззащитная, что даже каменное сердце не выдержало бы.

Но она все еще собиралась бежать.

Она уже видела это: как уезжает прочь, как стирает из памяти все, что связывает ее с ним, как улыбается незнакомцам и не подпускает никого настолько близко, чтобы вновь почувствовать что-то настоящее…

«И дальше что?»

Воздух застрял в горле. Неужели она проведет остаток жизни, убегая от собственной памяти? От любого слова, взгляда, прикосновения, которые могут напомнить ей о ее прошлом?

– Насколько… – голос ее дрогнул, – насколько я вам дорога?

Он замер, не ожидая такого вопроса.

Она не поднимала глаз – смотрела на пламя в фонаре, будто пыталась найти в нем ответ, прежде чем Териод успеет произнести его:

– Вы так дорожили жителями своих земель. Когда впервые очнулись после того долгого сна – вы поинтересовались их судьбой. Не родными, не императором. Именно жителями.

– Да, – подтвердил он тихо.

– И если я попрошу вас оставить их… – она наконец подняла взгляд, и в ее глазах читалось что-то отчаянное, почти жестокое, – вы выберете меня? Настолько сильна ваша любовь?

Он растерянно провел рукой по затылку:

– Это… проверка?

– Нет.

– Но чтобы у меня был хоть какой-то шанс, я должен ответить правильно, да? – В его голосе прозвучала горькая усмешка. – То, что вы хотите услышать.

Он выдохнул – медленно, тяжело.

Любая другая женщина ждала бы от него: «Тебя. Я выберу тебя, всегда».

Но перед ним стояла Астина. Та, для которой справедливость была не просто словом, а делом чести. Он не знал, какой ответ не разрушит то хрупкое, что еще оставалось между ними.

– Честно? – произнес он наконец, глядя ей прямо в глаза. – До встречи с вами моя жизнь была… пустой. Мне не были дороги даже собственные родители. «Монстром» меня называли не просто так.

– Это не ваша вина, – выдохнула она.

– Дорогая, прошу, не заставляйте меня