Гринвичский меридиан - Юлия Лавряшина

Я проходила над пропастью по тонкой упругой нити, напоминающей вытянутую жилу. Она соединяла каменистые края и внизу тоже были камни, с высоты похожие на разбитые сердца. Я думала о тех людях, что угодили в пропасть до меня, и чьи трупы бесследно исчезли, а вот сердца, поди ж ты, сохранились. Мне было ничуть не жаль этих людей, ведь они пустились в свой последний путь добровольно, как и я сама. Вот только Пола было жаль… Избитого судьбой Пола, оставшегося на той стороне, от которой я удалялась. Он лежал на боку, оперевшись на локоть, а другую руку тянул ко мне: "Пожалуйста!" И я бы вернулась… Но ждавший на том берегу Режиссер притягивал. Охваченный ветром, что обходил меня, он казался величественным и прекрасным, хотя я по-прежнему не видела его лица.

"Кто ты?" — хотелось спросить мне, но что-то подсказывало: если я произнесу хоть слово, то сейчас же сорвусь. Небо было совсем близко, я чувствовала макушкой его касание. И чудилось, что когда я доберусь до Режиссера, оно осядет на мои волосы, как голубой газовый шарф. Оба берега были на одном уровне, и все же меня не оставляло ощущение, что я поднимаюсь от земли к небу. Пол был моей землей, моей твердью, а я уходила от него…

Проснулась я от того, что он пальцем вытирал мне слезы.

— Опять, — произнес он с горечью. — Страшный сон?

— Самый страшный, — я прижалась к нему всем телом и постепенно успокоилась.

Пол бесстрастно спросил:

— Я умер?

— Нет, нет! Такое мне еще не снилось. Просто я… уходила от тебя.

— Это страшнее, — с него разом слетела невозмутимость. И как эхо его слов над нашими головами вдруг раздался выстрел.

Не знаю, почему я сразу поняла, что это именно выстрел, ведь до сих пор их вживую не слышала. Пол подскочил так, будто стреляли в нас, и одновременно прижал меня к постели. На какое-то мгновение взгляд его стал безумным — он не понимал, что происходит.

— Это у Аленки! — вскрикнула я и попыталась выбраться из-под его руки, но Пол впервые прикрикнул:

— Лежать!

Именно в такой форме, как собаке. Видимо, все русские спряжения и наклонения перепутались в его голове. Чуть понизив голос, он добавил:

— Я должен посмотреть.

— Да ты сам чуть живой!

Пол только презрительно приподнял брови и начал одеваться. Его волнение проявилось лишь в том, что он надел пуловер задом наперед и, чертыхаясь, переоделся, опять обнажив кровоподтеки.

— Можно я с тобой? — умоляюще проговорила я, хотя уже знала, что Пол не позволит.

Он категорично мотнул головой и вышел, стараясь не суетиться. Даже руки в карманы сунул, чего никогда не делал. Очевидно, чтобы они не задрожали у меня на глазах. Дверь он оставил незапертой, и я порадовалась, что инстинкт самосохранения не покинул его.

Наспех одевшись, я на цыпочках приблизилась к двери и осторожно выглянула в подъезд. Там стояла такая тишина, что становилось жутко. Словно никого уже и в живых не осталось. Я знала, что если поднимусь наверх, Пол убьет меня собственными руками за непослушание. И я осталась томиться на пороге.

Вдруг подъезд наполнился шагами. Это Пол спускался, как русский солдат-победитель, с девочкой на руках. Губы его что-то нашептывали, наверное, на английском — слишком уж быстро он говорил. Алена крепко держалась за его шею, и мне подумалось, что ее нелегко будет отцепить. Пол посмотрел мне прямо в глаза, и я поняла, что ничего не надо спрашивать при девочке. Я протянула к ней руки, она перебралась ко мне, но не охотно, а с каким-то безразличием.

— Пойдем, поставим чайник, — весело сказала я ей. — У нас есть вкусные пряники. Такие большие, как шоколадки, а внутри — повидло. Ты ручки мыла?

Алена покачала головой. Я включила ей воду и выскочила к Полу.

— Что там?

— Он убил ее мать.

— Кто?

— Отец.

— Пол…

— Я не знаю, — он оглянулся на ванную.

— Она видела?

— Не знаю. Я взял девочку и ушел. Он сидит в кухне, держит пистолет. А она лежит на полу.

— Пол, вдруг она еще жива?!

Он опять предварительно обернулся и прошептал:

— Вся голова… Понимаешь?

Я уткнулась ему в грудь, но Пол строго сказал:

— Нельзя плакать. Девочка здесь. Надо улыбаться.

— Наверное, нужно вызвать милицию?

Он поморщился и высокомерно произнес:

— Я не буду. Это не мое дело.

— И не мое тоже… Кто-нибудь все равно это сделает. Знаешь, а у них ведь здесь нет родственников. Поэтому они меня и наняли.

Из ванной вдруг донеслось тихое поскуливание. Пол дернул головой, прислушался и удрученно сказал:

— Она видела.

Погладив меня по щеке, он пошел туда и снова взял девочку на руки. Наверное, ему было нелегко это делать, ведь он еще не оправился от побоев, но если б я попробовала ее отобрать, Пол обиделся бы. Он не утешал Алену и не уговаривал не плакать. Он просто ходил с нею по комнатам, едва заметно прихрамывая, и что-то тихо напевал. Какую-то несложную английскую песенку.

Когда я пришла пригласить их к завтраку, оказалось, что Алена уснула. Но Пол так и стоял с ней посреди комнаты, слегка покачивая. Лицо у него покраснело от напряжения, но улыбка была растроганной.

— Я думал… как будто это наша дочь, — сказал он мне и часто заморгал.

— Пол! Да разве я против детей?!

— О! Ты сама такая… девочка.

— По русским меркам у меня самый подходящий для этого возраст. Это у вас женщины рожают после тридцати.

— Карьера, — выразительно сказал Пол.

"Хочешь, я сделаю тебя "звездой" кино?" — вспомнились мне слова Режиссера.

— Положи ее, — быстро сказала я Полу, стараясь заглушить тот, непрошеный голос. — У тебя, наверное, уже руки отваливаются.

— Да, — не ломаясь, признался он и осторожно опустил девочку на наш диван. Повернувшись ко мне, он спросил: — Ты боялась?